Мы все затаили дыхание.
Стрелка манометра подвигалась к четырем. В немом оцепенении мы смотрели на циферблат манометра.
У Ивана Прокопьевича были крепко сжаты губы, щеки ввалились, словно он похудел, осунулся. Он дотронулся осторожно до рукоятки насоса и нажал. Стрелка манометра пошла и остановилась на пяти.
Аппарат задрожал, я подумал, что если еще нажать рукоятку» насоса, . аппарат разорвется, как бомба. Я уже не видел никого, перед глазами — только шар, оплетенный трубочками, циферблат манометра да костлявая рука Ивана Прокопьевича. Она дотрагивается до блестящих частей и, вдруг порывисто поднявшись, ухватывается за колесико вентиля у средней трубки и повертывает его. 1 • Аппарат вздрогнул, взвизгнул и запел тысячью комариных голосов. Как сквозь сон, я слышал возглас Хоро- йева и восторженный крик Петюшки:
— Тятя! Тятя! Вертится!.. Смотри-ка! Уй, как здорово! Как прытко! '
Турбинка, словно пущенный волчок, закрутилась и запела веселую песню. Я взглянул на Ивана Прокопьевича. На ресницах его дрожали капли слез, отражая синеватый бгонь паяльной лампы. Одна капля сорвалась с ресницы, упала и повисла, играя на усах.
Мне хотелось подбежать к нему, обнять его, поцеловать й крикнуть что-то во весь голос. Крикнуть так, чтобы меня услышал весь мир. Петюшка торопливо поднялся, подбежал к отцу, охватил ручонками его шею, прильнул к щеке отца и замер, не спуская глаз с аппарата.
Поздно ночью мы вышли от Катышевых. С неба смотрели далекие, редкие звезды. Мне не хотелось идти к себе на квартиру.
Возле меня шагал Миша Хорошев. Он тоже молчал. Только когда мы отошли квартала два, он произнес:
— Да...
В этом односложном возгласе было все, что хотел сказать мой товарищ. Он взял меня под руку и, замедляя шаг, пошел в ногу.
— Погуляем, Леша, — сказал он, — мне домой не хочется. Успеем выспаться, и ночь такая славная.
Мы медленно зашагали.
— Я вот сейчас думаю о чашках, — заговорил Хорошев,-— которые мы стащили с завода. Ни разу в жизни я не воровал, и вот две медяшки стащил, и стащил смешно. Меня это потом страшно мучило. А вот теперь видишь, что эти чашки делают? Я простил себе. Понимаешь?Простил... Все! Если попросить у нашего начальника честно, думаешь — дадут? Черта два. Просмеют. Не верят они, что в голове у рабочего хорошие мозги. Нашей кровью питаются и нас же ненавидят. А у Ивана-то Прокопьича какие мозги-то хорошие. А? Только затрут его... А вот если бы этим заводом мы, рабочие, владели, нужно ли было нам воровать?
— Мы бы тогда ему помогли делать.
— Верно, Леша, все бы к его услугам.
Помолчав, Хорошев вдруг жарко заговорил:
— А какой все-таки я был дурак несогласный. Вот что мне Редников говорил, я с ним спорил... А вот сейчас, вот, понимаешь, сейчас у меня родилась в голове мысль, что только тогда будет хорошо, когда на самом деле мы будем иметь право свободно распоряжаться собой. — Хорошев внезапно оборвал речь и спросил:
— Ты любишь читать книжки?
— Люблю.
— Ты приходи ко мне, я тебе дам... Ты слыхал что- нибудь о социалистах?
Это слово меня ударило в сердце. Я чувствовал в нем что-то огромное, таинственное, манящее к дерзкому, запрещенному, и вспомнил Окулова.
— Слыхал, — сказал я.
— Вот у меня есть насчет этого хорошие книжки.
Миша шел рядом со мной. Иногда он оступался, сбивался с шагу, толкал своим плечом меня и тихо говорил:
— Рабочему трудно живется не потому, что он рабочий, а потому, что труд его не для него.
— А как сделать, чтобы труд был для него?
— Понять нам надо, что мы все хозяева жизни, потому в нас вся сила, в наших руках труд.
Я уже раз слыхал эти слова, обнажающие так просто все наше бытие. Мне казалось, что у этого русокудрого человека неисчерпаемый запас знаний и энергии. Он наклонился ко мне, к самому уху, и жарко шептал о людях, беззаветно отдавших свою жизнь за народ.
— Желябов, Перовская, Халтурин, — называл он фамилии людей, не знакомых мне еще в ту пору, и я, как зачарованный, шел, не зная куда. На горизонте показалась медная краюшка луны; она насмешливо смотрела на меня, будто хотела сказать мне: «Как мало ты знаешь*.
Я не заметил, как мы подошли к двухэтажному дому?; зашли в маленькую комнату. Молча я получил толстую книжку, бессознательно прочитал заголовок: «Степняк-Кравчинский «Андреи Кожухов» — и ушел, чувствуя, как слова Хорошева впиваются мне в мозги острыми гвоздями.
Мне просто хотелось куда-то уйти, чтобы никто меня не видел, и думать без конца об Иване Прокопьевиче, о Петюшке, о Мише, о жизни. Я ушел в сосновую рощу и на берегу небольшой речки просидел почти до рассвета, потрясенный событиями дня.
АРЕСТ
В цехе появился студент-практикант — молодой, красивый брюнет. Он стал работать на разметочной плите и с первых же дней привлек к себе внимание рабочих. Мне нравились его вдумчивые глаза, отгороженные очками, и тихое, осторожное отношение к людям. Он был одет в короткий черный мундир со светлыми пуговицами, на плечах его были квадратные нашивки, где в тусклых бронзовых венках рельефно выделялась буква «Н». Но меня более поразило то, что Миша Хорошев с ним очень скоро сошелся, разговаривал с ним весело и просто.
Ко мне раз подошел Ярков и, кивнув в сторону разметочной плиты, где разговаривал Хорошев со студентом, злобно проговорил:
— Смотри, Мишка подлизывается к студенту — без мыла лезет...
В голосе его звучала ничем не прикрытая злоба и зависть. Мне хотелось просто отшвырнуть этого неприятного человека.
— Ну и пусть говорят, — сказал я. — Значит, есть о чем говорить. Ты бы и поговорил, так у тебя в голове-то мякина.
Ярков злобно усмехнулся, оскалив ряд белых мелких зубов. Я ожидал, что он обольет меня погаными словами, но он все с той же усмешкой на лице глухо проговорил:
— Надо попробовать, в твоей башке какие мозги-то?
— Давай попробуй, — сказал я.
— Здесь я не буду.
— Ну, нигде и не попробуешь.
Ярков, сверкнув глазами, отошел от меня, приподняв плечи.
Но и меня тоже пощипывала зависть к Хорошеву. Я сказал ему раз, что мне хочется познакомиться со студентом. Он улыбнулся.
— Успеешь, — проговорил он, — познакомишься.
Но познакомиться мне не удалось.
— Спустя неделю студент внезапно исчез, а утром этого дня в цех пришли жандармы. Они обыскали все ящики разметочной плиты, долго рылись в ящиках Хорошева и Редникова. И удивительно, в это время в цехе была настороженная тишина. Ни смеха, ни говора рабочих не слышно было, только гул станков и трансмиссий наполнял цех да постукивание десятка молотков. Все были насторожены и украдкой посматривали на жандармов. Я видел, как Ярков подошел к Трусову, что-то сказал ему, а тот, посмотрев в мою сторону, зашагал к жандармам. Ярков подошел к своему верстаку и, не спуская глаз с меня, следил за каждым моим движением.
Жандармы неожиданно подошли ко мне. Старый жандарм с тощей растительностью на дряблом изношенном лице вежливо предложил мне:
— Нуте-с, молодой человек, откройте ваш ящик.
Я открыл. У меня почему-то не было смущения и испуга. Наоборот, мне хотелось сказать этим людям что-то дерзкое. Я стоял и смотрел, как городовой, встав на колени, выкидывал из моего ящика напильники, зубила. Потом мне приказали сложить весь инструмент, затворить ящик на замок и повели с завода вместе с Хорошевым и Редниковым.