Сторож подхватил с земли шар и, как арбуз, понес его под мышкой.
В девятом часу на завод прилетела жуткая весть: Иван Прокопьевич Катышев удавился у себя на чердаке.
НА ВОЛГЕ
В середине августа мне предложили получить расчет: завод замирал. Мне посоветовали уехать с Урала. Было жаль Петюшку Катышева и не хотелось с ним расставаться. Но его приютила моя хозяйка — Анна Константиновна. Эта добрая старушка обласкала его, как своего родного внучонка, меня провожала, как сына. Провожала и плакала. Проводив до околицы селения, она сказала на прощанье:
— Пока я жива да здорова, Алешенька, не оставлю Петюшку-то. Ты уж не думай. — И поцеловала меня. Всхлипывая, она положила свою седую голову мне на грудь, обняла и тихо проговорила: — Прощай, дай бог тебе здоровья. Уж больно я тебя полюбила, — как сыночка своего... У меня такой же был, дай ему, господи, царство небесное. Не привелось нам с тобой пожить подольше... Ну, иди...
Я уходил по знакомой дороге к станции. Возле поворота оглянулся. Анна Константиновна все еще стояла и смотрела мне вслед.
До Перми я доехал на поезде, там сел на пароход, доехал вниз по Каме до Галева, а оттуда в штабелях мешков на товаро-пассажирском пароходе общества Каменских доехал «зайцем» до Казани.
В Казани, на берегу у пристани, я продал пару белья торговке пирогами и, взяв билет, поехал до Нижнего Новгорода.
Я ни разу еще не видал Волги, да и вообще рек таких, как Волга и Кама. И вот я стою на борту огромного пассажирского парохода общества «Кавказ и Меркурий» и любуюсь рекой.
Пароход неустанно бьет плицами колес по воде, машина вздрагивает от внутренних толчков, и кажется, что это бьется огромное сердце судна. За бортом плещется вода, ее шелковые волны, украшенные белыми гребешками, убегают к берегам, нагоняя одна другую, и веером растекаются за пароходом, радостно играя на солнце.
Вот вдали попадает на них утлый челнок; люди, сидящие в нем, забавляются игрой волн, смеются, рассекая веслами их гребни. На левом берегу расстилается беспредельный простор лугов и полосатых полей, и нет этому простору ни конца, ни края. Зато правый берег напоминает Урал. Кажется, что он подошел к самой реке своими кручами, обросшими хвойным лесом, и встал, провожая суровым взглядом пароход.
Не торопясь, течет Волга навстречу нам. Она то изгибается широкой лентой, то—прямая—уходит к краю неба, и кажется, что небо пьет ее неиссякаемый источник. Пароход обгоняет буксирные пароходы с барками, встречает плоты, пароходы, идущие с верховьев реки.
На берег высыпают пестрые кучи ребятишек, они с криками встречают пароход, бросают камешки в воду и, засучив штанишки, бредут по воде, разбрызгивая набежавшую волну. Все это, как в панораме, идет навстречу и уходит.
На пристанях я с любопытством смотрю на коренастых широкоплечих грузчиков. Они серой плотной толпой выкатывают на палубу пристани и угрюмо, исподлобья смотрят на пароход, когда он, неуклюже ворочаясь, пристает к берегу. А как только падают сходни, грузчики бросаются во внутрь парохода. С прибаутками, с бранью хватают пятипудовые мешки, как легкие подушки, забрасывают их себе на спины и бегом друг за другом выносят на берег, к лабазам. Доски сходней под их ногами гнутся, надсадно крякают. Я еще не видывал, что так можно легко перебрасывать тяжелые тюки. Мне вспомнилась загадка: «Кто на свете всех сильнее?» Когда-то я отвечал, что муравей сильнее всех: он способен нести груз больше своего роста. Но здесь я вижу человека. Вот чернобородый, кривоногий, широкий, точно карась, с длинными обезьяньими руками грузчик принял на спину бочонок, нагруженный ганками и болтами. Три человека взвалили ему на спину бочонок, а он, ухватив его через плечо железным крючком, спокойно зашагал по сходням. Его провожают возгласами одобрения. Я смотрю на работу этих людей в холщовых широких портках, полуголых, с загорелыми, крепкими, как литыми, телами. Кажется, что нет равной им силы. А они, вытаскав груз с парохода, лениво, недовольно идут на берег. А когда отчаливает от берега пароход, они сидят на земле, у лабаза, а в кругу у них, блестя на солнце, встает четвертная бутыль с водкой, и чайный стакан переходит из рук в руки.
И снова удары плиц парохода по воде, всплески воды, уходящие берега с серыми деревнями, селами, откуда лениво ползут неясные звуки жизни.
Утром наш пароход подходил к большому городу. Солнце смотрело сквозь волокна расчесанных облаков потухающим красным углем. Я ощупывал в кармане два медных пятака и думал: «А дальше куда? Если я здесь не найду работы?»
Ответа не было. К нам все ближе и ближе двигался каменный город со множеством белых церквей, зданий, с древними крепостными башнями и стенами кремля, раскинутого на горе. Казалось, медленно плыл огромный плавучий каменный остров по реке.
На пристани в ожидании стояла пестрая толпа людей.
Когда пароход, устало вздыхая, причалил к берегу, я вышел. Шум нижней набережной оглушил меня криком людей, цоканьем лошадиных копыт, грохотом ломовых телег. Не быв ни разу в большом городе, я растерянно стоял среди улицы. Меня обходили, кто-то сильно толкнул в плечо, я качнулся и отошел в сторону. Мимо меня проходил парень в кепке, посмотрел сердито на меня и проворчал:
— Встал, черт, зенки-то вылупил, деревня еловая.
Я побрел, не зная куда.
Мне ни разу еще не приходилось видеть таких заводов, как здесь. Я привык видеть на Урале заводы небольшие, разбросанные по склонам гор, разделенные дикими лесными массивами, непроходимыми в летнее время болотами. А здесь я чувствовал себя, как звереныш, выгнанный из логова лесным пожаром. Я медленно шел к Сормовскому заводу.
На Волге ревели пароходные гудки, устало пыхтели паровые насосы, откачивающие нефть из барж-нефтянок в огромные клепаные железные резервуары. Весь берег Волги и сама река терялись в нагромождениях фабричных зданий и караванов судов, обросших густым лесом мачт.
Меня ошеломило известие, что неделю тому назад из Сормовского завода рассчитали девять тысяч человек по безработице. Мне не верилось, что завод может вмещать такую массу людей. Но когда раскрылись ворота завода во время обеденного перерыва, я окаменел от изумления. Словно лавина выплеснулась из завода черным густым потоком рабочих и стала растекаться по улицам. Казалось, что этому течению не будет конца.
Под вечер я вышел на берег Волги и обдумывал, как дальше быть. На небе черными складками выползали из-за горизонта тучи, предвещая к ночи дождь. Прилетел тихий влажный ветер с пресным запахом воды. У ног плескались маленькие волны. На них сизыми лишаями качались пятна нефти,
В густом лесе мачт вспыхивали огоньки; где-то недалеко грузчики пели «Дубинушку».
Напев здешней «Дубинушки» был несколько отличен от уральской «Дубинушки». Здесь он более смелый, не такой унылый, монотонный, как на Урале.
На середине Волги старательно бьет плицами по воде. пароход, где-то кричат в рупор:
— Отдай чалку-у!..
Слева глухо гудит завод, и справа, вдали, на фоне *неба город развешивает бусы своих огней.
Ноги мои ныли: я уже дня четыре не разувался. Хотелось спать—устало свалиться на берегу на траву и заснуть, но сверху тихонько стал накрапывать редкий мелкий дождь.
Я пошел к штабелям теса, нашел там защищенное от дождя место и прилег на широкую тесницу. Пахло сосной. Тело сладко отдыхало, слипались глаза. Я уснул.
Мне снился дом, Катя, Павел, Фелицата. Они сидят за столом возле самовара, весело пьют чан. Катя сосредоточенно разрезает пирог с грибами, подает мне. Я разламываю его, смотрю на мелко изрубленные свежие грузди в пироге и ощущаю соблазнительно вкусный запах.
Меня кто-то дернул за ногу. Я проснулся. Возле меня стояла черная фигура человека в большой лохматой шапке. В руках его — палка.
— Эй, уходи-ка отсюда! Ишь ведь, где примостился, —сердито говорил он.
Я сел, по спине у меня пробегал легкий озноб, уходить не хотелось, но человек настойчиво говорил: