как летом бывает перед грозой. Только с небесных высот радостно смотрело солнце и, улыбаясь, посылало ласковые лучи на землю.
Я молча шагал рядом с Климентием Егоровичем.
Нас торопливо обгоняли группы рабочих. Меж ними шел оживленный разговор.
— Вот посмотри, с обеда завод встанет.
— Не встанет.
На заводе заревел гудок, но вдруг, как будто подавившись, смолк, словно его глотку заткнули кулаком.
— Вот как, — послышался возглас, — как ударили ему по морде-то.
— Ха, ха! Замолк!
— Нишкни, черт!
— Директор, говорят, сбежал.
Из ворот выскочил мальчик, следом за ним выбежала
женщина.
— Борька, Борька! Тебя куда понесло? Не сметь, я говорю, ходить!
Женщина догнала мальчика, схватила его за руку и потащила во двор. Мальчик упирался и, вырываясь из рук матери, плакал. Во дворе он все-таки вырвался и стремглав помчался в сторону главной улицы, провожаемый криками матери.
— Погоди, чертенок, придешь домой-то.
Мимо нее проходил маленький мужичок. Он шутливо сказа,т женщине:
— Митькой звали твоего Борьку. Беги, догоняй!
Женщина угрюмо провожала прохожих.
На глазной улице, возле домов, большими группами собирался народ. Улица гудела. Мы подошли к одной группе, в середине которой молодой, безусый парень спорил с бородачом.
— Вам непонятно?
— А вам все понятно? — насмешливо возразил бородач, подбоченясь и запустив большие пальцы рук за ременный пояс. — Мы раньше не знали красных флагов, спокойней жили. Умны больно... Молодые, а ранние.
— Он правильно говорит, Фока Петрович, — говорил высокий угрюмый рабочий. — На попечительство у нас копейку с рубля выдирают, а куда эти деньги идут?
— На училища.
— А у тебя учатся ребята?
— Учится один.
— А сколько С тебя берут?
— Ну, берут, только пять целковых в год. Содержать-то надо школы.
— А у меня не учится, — врезался в спор нервный молодой рабочий, — у меня еще теща в девках, а я плачу. За что? Куда?
Рядом решали сложную задачу:
— На заводе работают тысячи, по копейке с каждого — тысячи копеек.
— Значит, четвертная... А если по полтинке с каждого?
— Да, если по полтине?
— Тыщу двести пятьдесят целковых, — прикинул кто-то.
— Ох, куда полезло. А в год?.. Э-э! Батенька мой!
— А куда?
— Попечителям.
— Каким? Ну каким попечителям?
А леший их знает, этих попечителей.
— Попам!
А ты не говори про попов, — они тебя не задевают.
— Нет, задевают.
— Они тебя силой в церковь не тянут.
— Я не пойду.
— Вольному воля, спасенному рай.
Группа разбухала. Подходили все новые и новые люди, поднимались на носки, заглядывали внутрь, проталкивались ближе к центру группы, толкая друг друга. В центре кричали:
— Не похвалят вас за это!
— А мы ни от кого не ждем похвалы.
— Ни к чему и канитель эту заводить.
— Тебе, конечно, не нужна она. Ты зарабатываешь много, свой дом у тебя.
— Имей свой, никто тебе не запрещает, и зарабатывай больше. Кто тебе не велит?
— А мы все равно вас не послушаем.
— Дело ваше, не хотите жить тихо, ищите, где лихо.
— Полиция! — крикнул кто-то.
Толпа дрогнула.
К толпе подъезжали трое конных полицейских. Помахивая плетками, они тихо въехали в толпу, покрикивая:
— Ну, расходись, расходись! Что собрались?
— Куда на людей-то прешь? — кричал кто-то. »
— Проезжайте, мы вас не трогаем, и вы нас не трогайте.
— Расходись, вам говорят!
— А ты не замахивайся, не то я замахнусь!
Толпа нехотя рассыпалась. Но, как только полицейские удалились, эта толпа снова сомкнулась. Я потерял Красильникова.
Ко мне подошел маленький рыжий мужик в рваном, ватном полупальто с чужого плеча. Он, улыбаясь, тихо спросил меня:
— Что, не идут еще?
— Куда?
— Ас красным-то флагом?
— Нет еще.
— И не пойдут, наверное.
— Почему?
— У завода солдат я видел много.
Возле нас прошел Петр Андреевич Заломов. Мы встретились с ним взглядами. Он кивнул мне и улыбнулся. За ним торопливо ковылял Яша и еще каких-то двое незнакомых мне людей. Я пошел следом за ним. Возле узкого переулка мы замешались в большую толпу. В центре ее говорила какая-то женщина в черном костюме и фетровой шляпе.
— За границей, товарищи, открыто празднуют этот день — Первое мая. Там каждый год рабочие выходят на улицу и заявляют свои требования.
Поднимаясь на носки и заглядывая в центр толпы, знакомый мне слесарь Рысев одобряюще проговорил:
— Баба, а говорит как дельно, — и, увидев меня, он подал мне руку. —Ты тоже пришел, а не боишься?
— А кого бояться?
— Вот увидишь.
Но вдруг толпа зашевелилась, тронулась. Кто-то говорил:
— Плоховата обстановка.
— Какую вам еще обстановку?
— Грязь.
— Не дождаться лучшего дня. Смотрите, весь завод вышел на улицу.
Из проулка торопливо выбежал Яша и, волоча по земле, нес гладко выструганную палку. Толпа расступилась. Я слышал, как забивали гвозди в палку. Где-то кричала женщина:
— Пойдем, тебе говорят, пожалей семью-то!
— Вот они, — крикнул в стороне кто-то.
Я оглянулся. Высокий мрачный рабочий вызывающе- смотрел на нас, потрясая кулаком:
— Ну, что не идете?
Его взяла женщина под руку и повела.
— А ты не лезь, дело тут тебя не касается, — он оттолкнул жену, — посмотрим! Там гостинец вам приготовлен.
Он сплюнул и, пошатываясь, замешался в густую толпу. Но вдруг раздался голос Заломова:
— Товарищи, мы решили сегодня заявить открыто о своих правах!
Толпа сразу умолкла, замерла. Двумя черными стенами люди стояли по обеим сторонам улицы с устремленными в нашу сторону глазами. Медленно поднялось красное знамя, встряхнулось, как огненная птица, и тихо заколыхалось. Со всех сторон выскакивали люди и торопливо бежали к знамени. Улица закипела, а из толпы четко доносился голос Заломова:
— Мы сегодня подняли наше знамя, знамя борьбы за рабочее дело... Мы пойдем и заявим всему миру, что мы, рабочие, — хозяева своей жизни, хозяева своего труда. Мы сегодня сделаем первый шаг к светлому будущему, к социализму, где не будет рабов, где владыкой мира будет тот, кто трудится.
Знамя то поднималось выше, то опускалось. В его красных складках горели слова: «Долой самодержавие, да здравствует политическая свобода!»
Я смотрел на знамя и не верил своим глазам. Локтями пробивал себе дорогу к знамени, но, как в водовороте, меня закручивали и вытесняли вон.
— Труден путь наш, товарищи, —послышался голос Заломова. — Не розы, не лавры ожидают нас — страдания. Лаврами увенчает нас только будущее поколение — наша смена. И, кто боится этого трудного пути, тот пусть с нами не ходит. Пусть они сейчас же уходят из наших рядов. Пусть будет нас мало, но мы будем знать, что это ядро, крепкое, способное выдержать любой удар, и что эти люди все одухотворены идеей борьбы за рабочее дело. Да здравствует рабочий класс!
— Да здравствует социал-демократическая партия! — прозвучал сочный голос Яши.
— Долой самодержавие! — крикнул женский голос.
Толпа вдруг зашевелилась, закипела, и знамя поплыло в лазури майского дня. Кто-то кричал:
— Стройся в ряды!
Яша запел:
И густой хор мужских голосов подхватил торжественно и бодро:
Вокруг меня все вдруг запело. Поет солнце, поют облака, поет небо, и поет вся земля, а я плыву в бушующих волнах прибоя тысячеголосых звуков, которые, ударяясь о берега, несутся, поднимают меня на пенистом гребне.