— Точно! Вот чем тебе расчетчиком не житье? Место хлебное, работа спокойная…
— А тем, что не способности это. Да не шучу я! Это не способности, это… ну — любовь, что ли. Я люблю математику. Она прекрасна, как… как даже не знаю что. Ну так я и живопись люблю. Но художником это меня не делает. Парни, вы же знаете, как я рисую — курица со своей лапой отдыхает. Мой предел — схему какую-нибудь начертить.
Студенты засмеялись. Действительно, все знали, что схемы Ленн чертил отменно, но изобразить хотя бы лежащее на столе яблоко было свыше его сил.
— Вот и с математикой то же самое. Любить люблю, понимать понимаю, но рассчитать новое заклятие мне не по плечу. А всю жизнь сидеть и тупо обсчитывать чужие заклятия может любой третьекурсник, который вылетел за прогулы. Да и характер в карман не спрячешь.
— Это — да, характер у тебя для тихой сидячей работы неподходящий.
Положим, Ленн отчасти лукавил. Не так малы были его способности. Создать и рассчитать новое сложное многоступенчатое заклятие он бы не сумел, но что попроще — вполне. А характер… мало ли с каким характером люди годами маются на неподходящей работе. Нет, дело было в ином. Просто у Ленна Таани была мечта. И должность расчетчика заклятий в нее не вписывалась.
— Ну, нет так нет. Сам решил не идти в расчетчики, сам теперь и сдавай Бороде некромантию.
— Да куда ж я от нее денусь…
— Жарко… — Эльми вытер пот со лба, облизнул губы, открыл сумку, вытащил из нее маленькую бутылочку с фруктовой шипучкой, открыл ее и жадно, в три глотка залпом осушил.
Ленн не особо и обращал внимание на его манипуляции — он сосредоточенно повторял в мыслях основные формулы и схемы: раз уж экзамен принимает Борода, то основной упор в дополнительных вопросах придется не на практику, а на теорию. И потому он даже не заметил толком, как и когда Эльми открыл еще одну бутылочку.
— Хочешь?
— Что, прости? — Ленн не сразу сообразил, что Эльми протягивает ему шипучку.
— Хочешь? — повторил Эльми.
Ленн собирался было ответить, что нет, не особенно — но бутылочка уже открыта, и вдобавок Эльми уронил крышечку. Откажется он — и куда Эльми шипучку девать? Себе за шиворот вылить, что ли? Закрыть бутылочку уже не получится, самому выглотать — так ведь обопьется.
— Давай. — Ленн протянул руку и взял напиток. — Спасибо.
Дверь аудитории открылась. Наружу вывалился студент. Взгляд его был полон скорбного изнеможения, точь-в-точь как у младшего божества на побегушках, которого старшие боги оставили творить мир, а сами удрали на танцульки.
— Сколько?! — хором выдохнула пятерка ожидающих.
— Удовлетворительно, — простонал студент.
— У-уу… пересдавать будешь?
— Да упаси меня магия от такой пересдачи! Сдать сдал, живой убрался — чего мне еще?
— Ленн, а ты чего ждешь? Покуда Борода благостью проникнется? Так ведь не проникнется.
Все правильно, как раз подошла очередь Ленна идти на съедение Бороде. Он шагнул, запоздало сообразил, что так и стоял с открытой шипучкой, торопливо выглотал ее, едва уловив вкус малины, вручил опустевшую бутылочку Эльми, пригладил ладонью волосы — негоже являться на экзамен с распатланной шевелюрой — и толкнул дверь.
Все-таки приятели его порядком накрутили. Даже перед самыми тяжелыми экзаменами его так не потряхивало. Сердце колотилось сильно и быстро. Во рту от волнения пересохло, как будто он и не пил только что.
— Д-добрый день, — запинаясь, промолвил он.
— Надеюсь, мье Таани, — сухо ответил профессор. — Берите билет.
Профессор Торе Лаан никогда не обращался к адептам «студент такой-то» или «студентка такая-то». Только «мье такой-то» и «лиа такая-то», как если бы они уже были выпускниками. Файден его как-то раз даже спросил: «Торе, почему ты обращаешься с ними, как со взрослыми?» Лаан невозмутимо ответствовал: «Потому что они — не дети». Самой страшной бранью из уст профессора было слово «детка». Оно сулило несусветные ужасы в диапазоне между нулем баллов и отчислением.
Ленн, счастливый уже тем, что он не детка, взял первый попавшийся билет без долгих раздумий и положенные по регламенту экзамена три листа бумаги, сел за стол и вчитался в вопросы.
Тут-то его и накрыло.
И он даже успел понять, чем.
У этого зелья было, разумеется, длинное научное именование. Но все маги называли его коротко и просто — «моль». Оно выедало… нет, не саму память, но все пути и связи внутри нее. Вспомнить что-то после приема «моли» было физически невозможно. Не потому, что нужная информация куда-то делась, нет — просто вспоминалось не то, что нужно, а что подвернется. Как если бы ты хотел съесть котлету, но вместо вилки схватил утюг и шарахнул им со всей дури даже не по котлете, а себе по уху.