Выбрать главу

Кажется, все. Розенберг не мог приехать из Свердловска, а Женя Сабунаев, знаменитый спиннингист, чемпион рыбной ловли, к сожалению, находится в больнице.

Дом наполнился бабушками и дедушками, но ведут они себя, как школьники 1926 года. В доме раздается смех и звучат явно молодые голоса.

Ну, а что же я? Я ведь тоже изменился. Только я не вижу себя и не очень стремлюсь смотреть в зеркало. Наверно, кто-то из пришедших говорит своему соседу в этом кабинете:

– А Володька-то как изменился! Седой, лысый, нос стал еще больше… Смотри, как хорохорится. Шестьдесят пять лет будет в этом году. О чем только думает!

Но я этого не слышу.

Гости разошлись по дому, выясняют – кто что делает, кто на пенсии, как жены, мужья, дети, внуки… Разговоров – хоть отбавляй.

Затем мы все собираемся в малой гостиной, и, так как невозможно поговорить с каждым в отдельности, я прошу всех сесть и пытаюсь произнести какую-то речь. То есть, если говорить честно, я больше рыдал.

Наверно, это возрастное. Но все-таки я сказал, как я люблю и чту нашу школу, как часто вспоминаю наших чудесных учителей и всех, с кем я сидел за партой.

Я вспомнил всех тех, кого с нами нет, и мы почтили их светлую память.

А затем я рассказал о рассказах, которые пишу о всех сидящих сейчас здесь. Я рассказал, как расчертил лист бумаги и нарисовал план нашего класса и вспоминал – кто сидел за какой партой. Я пытался быть точным, излагая факты, но, конечно, я что-то забыл. Вы знаете, что такое возрастной склероз? А кое-что я и наврал. В рассказах наверняка есть такие фразы, которых вы никогда не произносили, но в силу своего характера вполне могли сказать, и поэтому все-таки эти фразы ваши. Я надеюсь, вы мне простите их…

Я прочел им семь или восемь рассказов. Как будто они не вызвали возмущения, ибо многие смеялись, а многие плакали. Аня Труфанова опустила глаза и смотрела на ковер. Некоторые гордо подняли носы. Их взволновало описание школы, упоминание их имен.

Я читал и неимоверно волновался, путал текст и пропускал отдельные слова. Я чувствовал себя, как на экзамене.

А после чтения мы спустились в зал ресторана, где были накрыты столы.

Моя жена, которую я привел на встречу, настояла, чтобы я посадил рядом с собой Аню Труфанову, что я и сделал (и, не скрою, с удовольствием). Наполнили бокалы и осушили их за нашу 190-ю школу, за нашу Лентовку (так мы все ее называем).

Надо заметить, что пили далеко не все мужчины, а уж о женщинах и говорить нечего: очень многие были на диете. Ели тоже мало. Может быть, еще и потому, что все были очень взбудоражены нашей встречей.

Звучали взволнованные тосты. А в соседней комнатке плакали официантки. До них доносились наши слова, и они вспоминали своих друзей юности и расстроились, что не могут их увидеть. Одна официантка, накладывавшая в вазочки мороженое, на мой вопрос – почему вы плачете? – сказала: "Я вспомнила свою маму…"

Конечно, были остроты по поводу того, что я сижу с Труфановой. Павка Старицкий вспоминал, как я безответно любил, и признался, что он сам был одно время в нее влюблен.

И тут поднялась Таня Чиркина:

– Товарищи! Что это за разговоры – "влюблен", "Аня Труфанова"? Надо быть точными – Володька был влюблен в меня.

– Тут что-то не так, – возразил я, – я был влюблен только в Аню.

– А документы? – возразила Татьяна.

И она раскрыла сумочку и вынула из нее пачку писем.

Их было штук двадцать. Она их хранила с 1921 года.

Они пережили голод, холод, войну, блокаду…

И началась читка этих писем.

Там были мои стихи, адресованные Тане, мой вызов на дуэль Леньке Селиванову за то, что он провожал Таню домой, фамилии моих секундантов – Навяжский и Данюшевский – и даже засушенный цветок шиповника.

Это был мой почерк. Я, конечно, смутился, а Аня Труфанова поняла, что я уже тогда был бабником.

И тут вскочил Бродский и с обидой в голосе сказал:

– Почему, Таня, ты говоришь о Володьке, когда в тысяча девятьсот двадцать первом году был влюблен в тебя я?

– Тоже есть документы! – закричала Татьяна и вынула из сумочки еще пачку писем. Это уже были письма Бродского.

– "Опасные связи"! – сказала Элла Бухштаб. – Начинается Шадерло де ла Кло…

– Минутку внимания! – воскликнула Труфанова. – Прошел уже пятьдесят один год. Может, теперь мне скажут – кто в декабре двадцать третьего года положил мне в парту дохлую крысу? Будьте честными!..

И тогда поднялся со своего места кораблестроитель Александр Дмитриевич Чернов и, слегка смутившись, сказал:

– Это был я.

Быстро со всеми попрощался и уехал в Москву на совещание министров.

Исаак Рубаненко сел за пианино, Лена Аплаксина взяла в руки листок с текстом сочиненной мною наспех песни, и мы все запели:

Лентовка, Лентовка! Ты словно винтовка

Со мной в каждодневных боях.

Тебя не забыть мне, родная Лентовка,

Любимая школа моя!

Прошло ведь полвека, но вспомнить нам любо,

И память уходит в полет.

И девушка наша, по имени Люба,

Родною Лентовкой идет…

Мы помним, как взяли мы в руки винтовки,

Чтоб воли врагу не давать.

И с лозунгом ясным: "Мы все из Лентовки" -

Пошли мы на фронт воевать.

Обстрелы и голод, бомбежки, блокада,

Но рухнул фашистский злодей.

Не дали увидеть врагу Ленинграда

Лентовцы из школы моей.

Так вспомним же юность свою боевую,

Так выпьем за наши дела,

За наших друзей, за Лентовку родную,

Где молодость наша жила.

За старые классы, за доски и карты,

За темный наш физкабинет,

За добрые старые, дряхлые парты,

За тех, кого с нами уж нет.

За наш Дальтоплан, заседания ШУСа,

За школьный урок за любой,

За нас – неседых, неплешивых, безусых,

За первую нашу любовь!

Мы все поседели, но все же не скисли,

И мы не забыли наш класс,

Мы взрослые люди, но все наши мысли

С любимою школой сейчас.

Забыть ее и на секунду неловко.

Лети ж, наша песня, лети!

Лентовка! Лентовка! Лентовка! Лентовка!

Этапы большого пути.

Конечно, пели плохо, путали слова, но песня всех захватила. Стихи были весьма не ах, но мысли, наверно, правильные, и все пели с воодушевлением.

Светлов и Дунаевский простили бы нам искажение их слов и мелодии.

Потом Леся Кривоносов пел песенку шута из "Двенадцатой ночи" "А джентльменам спать пора" и читал стихи своего сочинения, посвященные нашей встрече.

Андреев и Старицкий шелкали фотоаппаратами, и все записывали адреса и телефоны.

И мы подумали о том, что те 50 лет, которые мы не встречались, – это 50 лет прерванной дружбы. Не знаю, сколько нам еще осталось, но больше прерывать дружбу нельзя. А школьная дружба – она, наверное, самая большая, самая испытанная и верная.

Мы сидели за столом – старые люди, бабушки и дедушки, отцы и матери семейств, но я смотрел направо и налево, напротив себя и видел сияющие глаза моих друзей детства и юности, сбросивших свои седины, плюнувших на свои лысины, убравших к черту морщины, как прежде молодых озорников, шалунов, мечтателей.

Мы разошлись около часа ночи и дали слово встречаться.

Я снова в Москве, и нет недели, чтоб я не получал писем от участников этой встречи

Почти все ребята пишут друг другу, навещают друг друга, приходят выпить чайку и поговорить обо всех нас, о нашей школе. Вернулась школьная дружба, и веселее стала жизнь одиноких людей, и поняли они, что они не одни, что у них есть, может быть, самое главное в жизни – верные друзья.