Волосы прилипли к лицу, дождевая воды стекла прямо за шиворот, но мне было все равно, потому что я знала, что хуже не будет. Раскат свирепого грома ударил в воздухе прогоняя с улиц последних прохожих, он словно прогонял от меня посторонние взгляды, чтобы я могла быть наедине с самой собой. Дождь шел мерно, ровно, он знал свое дело, в то время, как я была совершенно потеряна.
Почему любить так больно? Почему быть ненужной так страшно? Почему быть одинокой так невыносимо?
С каждым шагом кеды хлюпали все большие набирая воды, а мокрая куртка тяжелым грузом давила на тонкие плечи. Я несла свою ношу быть брошенной, несла так долго и далеко, как только могла. Усталость накатила на меня внезапно, я потеряла все силы, морально и физически была полностью опустошена и этот момент поняла, что вернулась обратно к отелю.
Как такое возможно, ведь я изо всех сил бежала от сюда и вот отель вырос прямо у меня на пути. Сейчас я была настоящим, мокрым гадким утенком, поэтому на ресепшине меня даже не сразу узнали прежде чем пожелать доброй ночи. Хотя что со мной может быть доброго.
Я зашла в номер и посмотрела на часы, оказывается и правда было три часа ночи. Давида еще не было и это больно кольнуло в сердце, наверное, после нашего разговора он не скоро захочет вернуться.
Переодевшись во все сухое хотела пойти в душ, но резкая головная боль, и внезапный приступ слабости не дали и отняли последние силы. Черт, сколько же часов я бродила под дождём?
Голова трещала так, что казалось вот-вот треснет череп. Боль молотом стучала в висках и разносилась по голове увеличиваясь в стократ. Обеими руками я схватилась за голову и как безумная начала надавливать на разные точки ища спасения, я терла виски пока перед глаза от боли крутилась комната.
Мне катастрофически срочно нужно было обезболивающие. С собой у меня ничего не было, звонить на респешен и беспокоить персонал в такой час было неудобно, звонить Давиду тем более, поэтому я пошла искать таблетки в гостиную, потом в прихожую, снова вернулась на кухню открывая все шкафчики, но ничего не было.
Осталась только комната Давида, за дверью, которой меня возможно ждало спасение. Я плюнула на остатки гордости и здравого смысла и еле переставляя ноги, шатаясь поплелась к нему. Голова трещала, так, что я было уверена, что до смерти мне остались считаные мгновения.
Я рылась трясущимися руками в комоде, в коробках внизу шкафа и уже почти отчаялась, когда увидела белую коробку на самой верхней полке шкафа. Кое-как я потянулась до нее несколько раз теряя равновесие все же достала и положив на пол начала перебирать бумаги, кроме документов и кожаного портмоне тут к моему разочарованию ничего не было. Последняя надежда была на портмоне, я потянула за молнию и мне в руки выпало фото.
На небольшом фото была … Я…
Это фото было сделано на моем выпуском после вручения аттестата. Фотографировала Ангел, а я радостная держала в руках красную папку и большой букет белых роз, который подарил мне Степан.
Не с первого раз поднялась на ноги и включила весь свет в спальне. Смотрела на себя и ничего не понимала, откуда здесь, у Давида мое фото? Зачем ему оно?
Последние силы ушли на то, чтобы убрать все обратно по местам, кроме фото. Я вышла из его спальни и залезла на диван в гостиной, буду ждать Давида здесь, чтобы спросить про это фото.
Меня колотил мелкий озноб и кажется помещение медленно кружилось по часовой стрелке, пока я сидела в центре циферблата, головная боль не щадила, а я со стоном прикрыла на миг глаза и отрубилась.
Глава 16.
- Венера, - мужской голос пытается меня разбудить и тормошит за плечо, - Венера, просыпайся, - теперь я узнаю Давида, голос у него холодный, а еще от него сейчас пахнет улицей и мандаринами, хорошо, что не снова женщинами. Вроде его прикосновения аккуратные, но даже от них все тело ломит. Я с трудом могу разлепить глаза, кажется сейчас утро, но мои глаза с поволокой словно на Мир на бросили белую вуаль, все такое нечеткое, как и мужчина, что навис надо мной рассматривая.
- Давид… - зову его, но мой голос хрипит, горло пересохло и его раздирает боль.
- Что ты здесь делаешь? – тон его голоса меняется в нем появляются настороженные нотки, холода становится меньше. Я концентрируюсь на нем и любуюсь словно в последний раз, какой же он красивый, черная копна волос, этот нос, скулы, он даже на яву моё наваждение.