Но я мало что вижу. Перед глазами стоит бледное, осунувшееся лицо матери. Пока отец потягивает малолетних шалав, его жена заперта в психушке. Элитной, правда, но тем не менее, психушке. Она действительно больна. Поехала кукушкой от большой любви к блядуну. Мама любит отца, настолько сильно, насколько это вообще возможно. А тот даже не пытался никогда скрыть измен. Скорее наоборот.
- Сегодня отец сообщил, что его очередная блядь будет жить с нами. Станет хозяйкой. Сука! – сжимаю кулаки до хруста. Знал бы кто, насколько я его ненавижу и презираю. Урод! Я пытался съебаться в свободное плавание, не мог видеть его холеную рожу. Он меня не держал. Но в тот же день прекратилось не только мое финансирование, на это мне было насрать, но и мамино. Когда я навестил ее, обнаружил в комнате размером с туалет. Которого, сука, там не было! Мать была грязной, длинные волосы окончательно потухли, превратившись в сальные патлы. Глаза впали глубоко в глазницы. Кормили ее хуже, чем собаку. Меня, блядь, едва не вывернуло от увиденного!
Мой бунт закончился быстро.
А мама вернулась в шикарную палату, с персональной сиделкой и морепродуктами в меню.
Я понял. Урок усвоил. И теперь жру все это дерьмо. Молча.
- Как там Светлана Михайловна? – Маринка симпатизирует моей матери. Она во многом в курсе происходящего. Девчонку можно назвать моим другом. Маринка не осуждает меня за то, что веду себя как униженное чмо. Знает, что творится со мной последние десять лет.
- Я не ездил к ней неделю, - закуриваю, испытывая жгучий стыд и чувство вины. – Она только об этом козле и говорит. Я заебался врать, что он по ней скучает, что ждет возвращения, - выбираюсь из Маринкиных объятий. Слегка пошатываясь, подхожу к перилам. Перегибаюсь и блюю, аккурат на куст розы.
- Красавчик, блядь! – Маринка смеется. Приносит стакан ледяной воды. Полоскаю рот и щурюсь, в ярком свете фар. По подъездной, к соседнему коттеджу катится тачка.
- Выруби, блядь, дальний, мудак! – бубню.
- Пошли спать, - говорит Марина. – Мне на работу завтра, Гор.
Уходит, а я закуриваю снова.
Из машины выходит чувак, свет у коттеджа автоматически загорается. Он кажется мне знакомым, но своим пьяным мозгом я не могу его идентифицировать. Зато могу девчонку, которой он помогает выйти.
Ее я узнаю сразу.
Вера.
Девчонка Смолина.
И кажется, пьяная в хлам. Еле шевелит ногами, буквально повиснув на здоровяке.
Сплевываю.
Смолину не везет на баб.
Хотя мне тоже не везет.
- Не то, что моему папаше, - тушу окурок и иду в дом.
Маринка уже улеглась, но не поленилась и для меня расправить постель. Зачетная, классная девчонка. Мысленно благодарю ее и заваливаюсь, не снимая одежды.
54.2
Отключится не удавалось. Наверное, не стоило выблевывать принятый алкоголь. Переворачиваюсь на бок, прислушиваясь.
Маринка мирно посапывает на диване. Завидно становится.
Сдаюсь и выкатываюсь на веранду.
Падаю на диван и закуриваю. Тру глаза.
Мысли о семейной драме отходят на задний план. Я то и дело возвращаюсь к соседнему коттеджу, в котором ярко горит свет.
Эх, Вера- Вера!
Странно, но мне она показалась другой, в тот солнечный день.
Она не кокетничала со мной, наоборот, Вера четко обозначила границы и твердо их отстаивала. Не свободная Вера так и не позвонила мне, чтобы разнюхать про стажировку. Красивая, как картинка, с мягкой улыбкой. Яркими, честными, чистыми глазами. Рядом с ней дышалось легче, не смотря на удушающую жару. Девочка-свежесть.
Я, кстати, проверил списки желающих и Веры среди них не было.
Как-то не вязалась девушка с площади с пьяным телом, которое затаскивал в дом какой-то урод.
- Сука! – подскакиваю на ноги.
Не спроста мужик показался мне знакомым. Если это Чернов, мразь, то Вера не пьяна – он ее накачал, лошадиной дозой рогипнола!
Пазлы складываются за один удар сердца, и я уже несусь к коттеджу.
Входная дверь оказывается не запертой.
Я еще не вижу, но уже слышу, как Чернов, а это, сука, именно он, кряхтит:
- Узкая, сучка. Красивая, - залетаю в гостиную и бью. Что есть силы бью. За ухо отдираю Чернова от Веры. Он это! Он! – Ты че сука? – орет Чернов. Размахиваюсь и ебашу по стоячему хую Чернова, как по футбольному мячу. Он орет благим матом, корчится на полу, хватаясь за член. Блядь, надеюсь я его ему сломал.