Теперь-то я многое понимаю. До чего же легко понять все это теперь, спустя столько лет.
Я понимаю, что Хейденрейх старался быть милым со мной — на свой лад, конечно. Я даже думаю, что я ему скорее нравился, и он хотел дать мне несколько полезных уроков. А я — да не мог же я тогда заглянуть в будущее…
Приходится признаться, что он, собственно, тоже нравился мне. Но я его немного боялся. И пугало и привлекало меня в нем то, что он был постарше меня и что у него было побольше денег. И еще то, что он был циник. Он стремился брать от жизни те радости, которые она предлагает. И это были простые радости.
Здесь его интересы и интересы тех юных дам встречались. То были продавщицы, секретарши, порождения низших слоев среднего класса Осло — со всеми вытекающими отсюда последствиями. Они пооканчивали специальные курсы, кое-кто из них, быть может, сдал экзамены на аттестат зрелости. Весь день напролет они простаивали за прилавком или просиживали за машинкой. Дома они видели мало удовольствий или вовсе никаких. Им было по двадцать, двадцать пять лет. Наверное, — я так думаю — у них была надежда выйти замуж. Но это не получалось. А иногда и надежды не было. Им просто хотелось получить свою порцию радости, и за радость они готовы были платить. В их среде каждый знал, что ничто не дается задаром. Жизнь в магазинах и конторах безжалостно и грубо обучала их этой премудрости. И поскольку случалось так, что им уже не нужно было блюсти невинность, они прикидывали в уме и решали: после двадцати цена на них падает с каждым годом. А через десять лет, когда рассчитывать уже не на что, можно будет выйти за постылого, облезлого сослуживца, если удастся, конечно.
Но нищему, одинокому, робкому и совершенно неискушенному студенту из крестьянской среды эти созданья казались грозно-опасными, опытными и циничными. Их беззащитности ему не дано было разглядеть.
Комната Хейденрейха была на Пилестредет, во втором этаже, окнами на улицу. Большая, как театральный зал, с диванами, креслами, письменным столом, плетеными стульями и бог знает еще с чем.
Когда я вошел, я застал троих молодых людей и четырех девушек. Встречу перенесли на полдевятого, но меня не сумели предупредить.
Мужчины были мне знакомы. Все девушки были новые. Та, которая, как я понял, предназначалась мне, окинула меня быстрым взглядом, мгновенно — с головы до пят. Оценивающим взглядом. У меня по спине пошли мурашки — она была по-своему хороша, со светлыми волнистыми волосами и круглым, живым, не очень запоминающимся лицом. Только глаза были необычные — большие и темные.
Оценила меня и нашла, что я не гожусь, — так я подумал. Как часто я так думал в те времена… Спрятаться в самый темный угол! Лететь на огонь и опалить крылышки! Счастливая, пора юности… Я почувствовал, как у меня потеют ладони в предчувствии моего позора.
Она снова взглянула на меня. Думаю, это длилось секунду, но мне она показалась вечностью. Я заставил себя взглянуть ей в глаза, заставил себя улыбнуться, понял, что я дрожу, понял, что я покраснел до корней волос. Она улыбнулась в ответ. Едва заметной улыбкой.
— Конечно, это вас припасли для меня?.. — Голос у нее был мягкий, и теплый, и мелодичный. Я подумал: еще и это! Я почувствовал бы себя уверенней, если б хоть голос у нее не был так хорош. Так нет же!
Я пробормотал что-то, но голос мне не подчинялся, в горле застрял комок. Как часто это со мной бывало, когда я говорил с женщинами! Я немел и деревенел от трепета. Ведь слишком ясно, чего я хочу. Мне было стыдно этого и того, что по моему лицу и поведению все заметно. Я тогда еще не познал той простой истины, что ни одна женщина не может оскорбиться тем, что мужчина желает ее. И я немел или почти немел. А женщинам всегда нужны слова. Просто удивительно, для чего им нужны слова! Ну, и действия, конечно. Но прежде всего слова, слова прежде всего…
Полагаю, что мужчина, парализованный от шеи и ниже, но сохранивший в отличном состоянии свои голосовые связки, смог бы ублажить великое множество женщин, повторяя им на все лады "Я люблю тебя!" до тех пор, пока голова у них не закружится в сладкой истоме.
А я этого не умел. В случае необходимости я мог, наверное, выдавить из своей крестьянской глотки: "Ты мне нравишься…"
Я глядел на нее и думал: что-то будет!
Вина и закуски заказывал Хейденрейх. Он разбирался в сладостях — скотина! — и стол посреди комнаты ломился от пирожных, круглых и плоских бутылок и бокалов разнообразной величины. Мы запаслись вином и сластями, и Хейденрейх — своим сёрланнским голосом, звучавшим к тому же несколько в нос, скомандовал: