Ну так вот. Мы свернули в парк, навстречу двум платьям и смеху.
Это оказались две совсем молоденькие девочки. Лет по восемнадцати, по двадцати. Об одной как-то нечего сказать — она была хороша, свежа и — обыкновение.
А другая…
Это она смеялась. Ей в туфлю попал камешек, она ее сняла, стояла на одной ноге и вытряхивала камешек. Это и было так уморительно.
Я помню, какой она была в ту минуту. Если бы я умел рисовать, я мог бы по памяти сделать ее портрет.
У нее были темные волосы. Гладкие темные волосы. Золотистая кожа. Не то чтоб очень загорелая — лето только начиналось; но она, верно, много бывала на солнце, и оттого лицо получило особенный, теплый отсвет. Лицо было — как бы это сказать? — овально-треугольное. Чуточку похоже на кошачью мордочку. Глаза — темно-синие, яркие, и темные брови. Она была скуластенькая, и углы глаз — чуть приподняты к вискам. Несколько монгольский тип, аристократически монгольский. Но больше всего было в ней норвежского. Она была норвежской, как сага.
Она еще смеялась — звонким счастливым смехом. И блестели белые зубы.
Это не были уличные девки; даже я сразу это понял. То были просто две девушки, возвращавшиеся домой через Дворцовый парк.
Мой друг, как говорится, завел беседу. В таких делах он не имел себе равных. Ни одна девушка никогда не оскорблялась, когда он заговаривал с ней на улице. Сколько раз мне приходилось молча стоять в стороне и завидовать этому его искусству. Все у него получалось так непринужденно. Так естественно.
Прошло несколько мгновений, и вот мы уже вели тот разговор, который не передать; легкий, безобидный вздор, и смех, и носок туфельки, чертящий на песке узоры, и быстрый, искоса, взгляд, и беглая улыбка. И задорная фраза — со значением. Все мелочи, совершенные мелочи. Вот наша болтовня разбудила черного жучка, и, возмущенный, он перебирается через дорожку — может, там поспокойнее, и — ах, какой смешной, похож на пастора в рясе, а злится-то, злится-то как, весь блестит от злости…
И воздух наэлектризован. Воздух до предела наэлектризован. И пахнут цветы. И обрывается разговор. И линялая синева висит над темной зеленью. И высоко-высоко мерно машет крыльями поздняя птица — может быть, ворон, а может быть, вылетевший на добычу ночной хищник. И снова безобидный вздор, и снова смех…
Помнится, я думал: в жизни я не видал такой красивой. И тут же, заранее злясь: ну конечно, новая победа Эйнара.
Вторая — та просто была молоденькая, и хорошенькая, и милая девочка.
Мы двинулись в путь. Нам было дано разрешение проводить их домой.
Путь наш шел по шоссе Вергелана, мимо Дворцового парка, по проезду Пилестредет. Потом длинная улица — Терзегате. Мы дошли до шоссе Уллеволсвейен и завернули влево. Много выше по проулку, почти у самой церкви Вестре Окерс, жила та — хорошенькая.
Мы шли и болтали. Останавливались, когда речь шла о чем-то, что нам казалось важным. И шли дальше. Мы словно были знакомы целую вечность.
Легко, как лань, ступала она, та, темная. Походка ее была безупречна. Мне вспомнилась библия: "О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, возлюбленная моя, моя невеста!"
И тут же я снова подумал: ну, конечно, она достанется Эйнару, он пойдет ее провожать!
Мы не распределили ролей. Я не мог отступиться от своей темной саги. А Эйнар тем более; он знал, что самая красивая всегда достается ему. Сердце у меня тяжело ухнуло и оборвалось, когда, наконец, мы остановились у дверей той, хорошенькой. Недолго думая, Эйнар хозяйским жестом взял под руку — ну да! ее — и сказал, как нечто само собой разумеющееся:
— Ладно, пошли!
А нам:
— Ну, спокойной ночи.
Это всегда так бывало.
Но она — темная — отступила на шаг.
— Ну, спокойной ночи, — и протянула Эйнару руку. И повернулась, взяла меня под руку и сказала: — Ладно, пошли!
На долю секунды Эйнар остолбенел и — да, он просто рот раскрыл. Потом он засмеялся. Или нет: улыбнулся, так будет верней. Я до сих пор помню ту улыбку.
— Спокойной ночи, — проговорил он нам вслед.
Сначала мы молчали, довольно долго. У меня шумело в ушах; и сердце стучало, как маятник. Мы пошли обратно, вниз; но она выбрала другую дорогу п? Уллеволсвейен, к саду Святого Ханса.
Тишь, мертвая тишь на улицах. Близилась полночь. Ночь была синяя, но прозрачная, почти как день. Самая короткая ночь в году; прожитый день был — двадцать первое июня.
Улица лежала перед нами серая и тихая, меж красных и желтых домов, светлой зелени газонов и темной зелени крон. Все краски были приглушены полночью, но оставались.
Мы наискось пересекли Колетгате и ступили на полосу тротуара, окружающую сад Святого Ханса. Под высоким деревом, размахнувшим ветки над оградой и затенившим тротуар, она остановилась. Она стояла и смотрела на меня.