Проносятся ли в такую минуту в нашем мозгу мысли, чувства ли поднимаются в нас, которые потом кажутся мыслями? Не знаю. Знаю только, что мне запомнилась тогдашняя мысль: "Это мне снится!"
Несколько раз приходила мне эта мысль (или меня пронизывал острый страх?). Помню еще, словно в предостережение самому себе, я думал: "Сейчас ты проснешься! — Я парил где-то — где-то во времени, в пространстве. — Неужели это я, неужели я стою с девушкой, которая два часа назад была мне не знакома?" Я ничего не мог бы сказать… Но скоро — это я твердо знал — мне надо будет проснуться… Ведь скоро утро…
Но просыпаться я не хотел.
Мы были совершенно одни здесь, в парке, под деревьями. Но мы шептались. Несколько раз она шепнула мое имя. Я не говорил ей, как меня зовут, но она знала мое имя. Это меня не удивило. Меня уже ничто не могло удивить.
Потом мы пошли по росе. Опять мы держались за руки. Мы проходили по полянам, мы продирались сквозь густые заросли. Мы немного посидели на скамейке. Мы говорили друг другу короткие фразы, важные вещи:
— Смотри, на востоке уже светлеет.
— Да. А всего только час.
— Какая ночь короткая.
— Ты замерзла?
— Нет, не замерзла, просто дрожу почему-то.
— Как бьется у тебя сердце.
— Правда? Это оно для тебя бьется. А твое — бьется для меня?
— Да, для тебя. Такой ли я, как ты думала?
— Не знаю. Хорошо бы. Наверное. Нет, я знаю. А теперь — слышишь ты мое сердце?
Мы опять бродили и бродили среди деревьев. Мы миновали лебединый пруд и вышли на Уллеволсвейен. Значит, мы пересекли весь парк. Ночь была еще синяя, но ее уже размывала белизна дня.
Мы вышли за ворота. Нас никто не видел. На улицах никого — ни пешехода, ни одной машины. Словно это был завороженный город, всеми покинутый и оставленный в наше распоряжение на одну-единственную ночь.
Мы шли вниз по улице. Наверное, я спросил, где она живет, потому что помню, как она ответила:
— Я живу совсем близко от тебя.
Мы пошли дальше по Уллеволевейен. И здесь мы не встретили ни души. Один-единственный разок город решил быть добрым и оставить нас в покое.
Мы дошли до моего квартала. Завернули за угол. Она остановилась.
Значит, она тут живет? Можно проводить ее до двери?
Но она покачала головой, и я увидел, как она побледнела под загаром.
— Нельзя тебе меня провожать! — сказала она. — Нас могут увидеть… Мне не разрешают, чтоб меня провожали.
Мы постояли немного. Несколько раз она глотнула воздух. Я видел, что ей нужно что-то мне сказать, но всякий раз она одумывалась. И все-таки потом сказала. У нее вырвалось:
— Я не могу идти домой!
Я видел, что она чего-то боится.
— Но как же…
Она потупилась и покраснела.
— Ты не поймешь, ты не можешь понять: все так сложно… Но сегодня мы провожали одного человека на пароход, и я собиралась ночевать у Анни — мне разрешили. Но я встретила тебя… и это до того странно… что именно сегодня. Я видела тебя и знала про тебя, и мне казалось, что мы с тобой уже знакомы, и мне так хотелось с тобой познакомиться… И мне не хотелось сразу с тобой расставаться… и я забыла, я не подумала, что…
— Но…
— А к Анни уже нельзя. Парадное там запирают, а окно у нее выходит во двор… И домой мне нельзя. Я и ключа-то не взяла. А звонить я боюсь… так поздно. Они у меня строгие… И…
Она говорила глухо и тихо. Но она была встревожена. Было тепло, но она дрожала, я чувствовал это по ее руке, все еще лежавшей в моей ладони.
Когда она увидела, какое у меня лицо, она сказала поспешно:
— Но это ничего!
Она тряхнула головой и словно высвободилась от тревоги, от всех страхов. Глаза у нее блеснули и мелькнули в улыбке зубы.
— Я погуляю. Я умею долго ходить, так что… А в шесть можно будет пойти к Анни.
И тогда я предложил это.
Все в эту ночь происходило так стремительно и так нежданно, против всех расчетов и вне всех вероятий.
Вдруг, сразу, она перестала быть женщиной, в которую я влюблен. Все страстные помыслы, все мои желания словно испарились. Она была сестра моя, и она была в затруднении.
Не могу ли я ей помочь?
Я был полон благородных побуждений, к которым, однако, мне следовало бы отнестись с осторожностью. Хотя — следовало ли? Действительно ли было в них нечто настораживающее? Разве не был мой порыв чист от всяких примесей?
С такой легкостью она на него откликнулась, так беспечно тряхнула головой и засмеялась, что мое благородство еще возросло и удвоилась уверенность в бескорыстии своих помыслов.
И я предложил: пойти ко мне. Мы можем пройти потихоньку. И никого не разбудим. Если она устала — может лечь на постель. А я посижу в кресле. У меня такое кресло, изумительное кресло — слыхала она про Фридриха Великого? Его девиз был "Короли умирают стоя". Он умер семидесяти лет, сидя в кресле. Вот и у меня точно такое кресло. И я уже спал на нем однажды — после обеда. Ну, а если она не устала, можно посидеть и поболтать. У меня ведь целых два кресла. Правда, придется говорить шепотом, но… Разве нам не о чем пошептаться?