Опасаюсь, что немало мыслей, чувств и опыта, принадлежавших мне в тот вечер в лесу Бюгдэ, было почерпнуто из прочитанных мною книг. Ну так что же? Это произошло неумышленно, неосознанно.
Ну, а она? По-моему, решительно все, чего бы ей хотелось, о чем она мечтала, она поверяла мне.
Другое дело, что помыслы ее, пожалуй, не были так уж примечательны.
Мечты и желанья у нее были такие, какие и полагается иметь молоденькой девушке. Она хотела стать актрисой. Она хотела путешествовать, жить в больших городах, иметь огромнейший успех, хвост поклонников, царить в чертогах любви. Хотела оказаться в Аравии, заблудиться в пустыне, и чтоб спас ее шах. На чем романтический занавес опускался. А прежде всего и больше всего ей хотелось обручиться и выйти замуж, и иметь детей, и жить долго и счастливо.
Мы сделались близкими, близкими друзьями. Такими близкими, что я был на волосок от того, чтоб не стать тут же, на месте, чем-то большим. Впрочем, нет, это преувеличенье! Она оказалась готовой к обороне, когда дошло до дела. И все в целом было довольно невинно. Мы вместе разглядывали звезды — бледные, почти незаметные звезды на Ивана Купалу. Дальние планеты. Но я увидел и ее груди — два маленьких, беззащитных, близких, белых полушария.
— Я их зову мои близнецы, — сказала она застенчиво, но заливаясь счастливой краской оттого, что они мне понравились.
Мы беседовали о жизни и смерти, о вечности, о минувших тысячелетьях, о пирамидах. Но мне было разрешено целовать близнецов, и я чувствовал, как соски твердеют от моих поцелуев.
— Ну вот, теперь другому близнецу обидно, — говорила она.
Но большего мне не разрешалось. Да я, собственно, и не посягал на большее…
Поздно вечером мы пустились в обратный путь. Дошли до Скойена, сели в трамвай.
Мы пересекали Дворцовую площадь. Было за полночь. Но совсем светло — все еще стояли белые ночи.
Площадь была пустынна, но нет, на ней оказался человек. Он топтался на месте, поворачивался в разные стороны, заслонял глаза ладонью, будто от солнца, и озирался вокруг; мы подошли ближе, и я заметил, что он пошатывается. Мы подошли еще ближе, и вдруг я его узнал. Он был мой земляк, один из самых богатых жителей нашего местечка. Маленький, невзрачный, но ловкий и прожженный в делах, он нажил себе состояние на лесе. Сейчас он приехал в связи с Иваном Купалой, не иначе. В это время торговля всегда шла бойко.
Он тоже увидел меня и узнал. Он сделал несколько нетвердых шагов мне навстречу. Страх был написан на его лице, страх — и бесконечное облегчение, что наконец-то нашелся знакомый.
— Потерялся я! — крикнул он.
Я спросил, куда ему нужно. Он назвал гостиницу на Карла Юхана. Она была у него под самым носом, в каких-нибудь двухстах метрах. Я показал на здание: его было видно с того места, где мы стояли.
— Спустись прямо — вон туда, пройди мимо тех домов — видишь? (Это был университет.) И первый дом налево будет твоя гостиница.
Он поблагодарил и пошел. Он был слегка под мухой, но совершенно в здравом уме. Просто перепугался.
Там, у нас, он славился своим уменьем находить дорогу в лесу.
"Заблудиться в лесу? Да разве ж это можно?" — сказал он как-то.
Я проводил Иду до подъезда. Мы поклялись друг другу в вечной любви и верности. Обещали писать.
И я пошел по пустынным улицам обратно, к себе домой.
Ну, а та — вторая, вернее, первая? Моя серна — Кари, что же было с ней?
Это я узнал позже.
Каким-то образом в тот вечер ей удалось освободиться. И она побежала ко мне. Она долго стояла на улице и глядела на мое окно в надежде, что я подойду к нему. Но я не подходил. Тогда, наконец, она поднялась по лестнице, и позвонила, и спросила меня. Но меня не оказалось дома. Она пошла немного пройтись, но снова вернулась на свой наблюдательный пункт под моим окном и простояла там долго. Когда больше так стоять было уже немыслимо, она зашла в подъезд и села на ступеньках. Она просидела там долгие часы, а когда слышала, что кто-то идет с улицы или сверху, вставала и делала вид, будто зашла сюда на минуточку. Время шло. Пробило восемь часов, потом девять. Она опять поднялась и позвонила — ей подумалось, что я мог возвратиться, пока она гуляла. Но нет, меня не было. Она попросила разрешения оставить записку, написала на клочке бумаги: "Привет. Кари", — и оставила на столе. Потом она снова вышла и затаилась на лестнице. Было уже почти десять часов.
И вот она открылась — дверь первая от парадного. Из двери появилась какая-то дама, затворила ее и повернула ключ в замке. И медленно побрела вниз. Дошла до того места, где стояла Кари. Это была уличная девка — теперь Кари разглядела, — девка, отправлявшаяся на ночной промысел. И она вспомнила, как я говорил ей, что со мной рядом живет такая девка.