И вдруг появилась она.
То есть не Ида появилась, а Кари. Она вынырнула из августовского вечера и очутилась рядом со мной.
Мы не видались с того утра, двадцать второго июня.
У нее перехватило дыхание, я это видел.
То же случилось и со мной.
Не знаю, сколько времени, может быть десятая доля секунды, ушло у нее на то, чтобы понять, что я стою и жду другую. Немного больше времени потребовалось ей на то, чтоб овладеть своим голосом.
— Ты кого-то ждешь? — сказала она.
Голос ей плохо подчинялся.
— Да.
Что я жду кого-то, это было мягко сказано. Я безумствовал, я горел и думал о лейтенанте. Я ощущал себя завзятым антимилитаристом, и украдкой я снова глянул на часы. Четверть одиннадцатого.
— А как же я? — сказала Кари.
И с этими словами она без всякого предупреждения, совершенно неожиданно бросилась ко мне на грудь, обхватила меня за шею и разрыдалась.
Как она рыдала! Тихо. То был беззвучный взрыв горя у самой моей грудной клетки.
Ну, а я? Я стоял. Я просто стоял. Впрочем, я кажется, положил ей на плечо неуверенную руку. И вполне возможно, что я говорил: ну, ладно! Ну ладно! Или что-нибудь еще, что должен говорить мужчина девушке, когда она прижимается к нему и рыдает возле телефонной будки.
И вот пришла она. То есть на сей раз Ида.
Она вынырнула из августовского вечера, опоздавши ровно на семнадцать минут. Помнится, я подумал, как ни был взволнован и потрясен: "Может быть, хоть это научит тебя приходить точно!"
Минуту она глядела на нас.
— Ну и ну! — проговорила она. Да, что тут было сказать…
Я молчал. Кари отпустила меня, утерла слезы и медленно повернулась.
Каждая смерила другую взглядом, который… Но ни одна не умерла от этого взгляда.
— Я, кажется, помешала, — сказала Ида.
— Нет, ничуть, — сказал я. Я был очень находчив в тот вечер.
Тут слово взяла Кари.
— Да, помешали! — сказала она.
Она стояла и глядела на Иду. Глаза у нее горели.
— Я о вас слышала, — сказала она. — Но я не хочу, не хочу мириться с тем, что…
Она вдруг снова заплакала и прижалась ко мне.
— Есть границы и тому, с чем я считаю нужным мириться, — сказала Ида.
Тем временем я высвободился. Несколько резко — Кари не хотела меня отпускать. Я был зол. Ситуация сложилась мучительная, это было ясно, ничего не объяснить, ни спасти — это тоже было ясно. И я был зол, другого мне не оставалось. На всякий случай я был зол на них обеих.
— И как ни странно, есть границы и тому, с чем мирюсь я, — сказал я. — Я тут стою…
— И ждешь меня, но одновременно уславливаешься с другой, — сказала Ида.
— Которой я уже сколько месяцев не видел и которая… но я все тебе объясню. Пойдем!
Решительность в это мгновенье словно оставила Кари. Она посмотрела на меня, посмотрела на Иду.
— Я только хотела… — сказала она.
— Я только хотела…
Дальше она ничего не могла сказать. Она заплакала так, что у нее задрожали плечи. Так она стояла, свесив руки, и плакала.
Ида бросила на нее взгляд. Он был не лишен сочувствия.
— Ну пойдем, — сказала она.
Мы пошли.
Мы оба молчали. Нелегко было заговорить. И поскольку я признавал, что у нее есть основания злиться, я злился сам и думал: "Ни слова не скажу!"
И еще я думал: она, конечно, разозлилась. Но ее, конечно, разбирает любопытство. Что ж! Я могу подождать.
Начать должна была она. Это давало мне тактический перевес.
— Ну и ну, я вам скажу! — повторила она. — Я вырываюсь от лейтенанта Челсберга, который в конце концов решил провести со мной весь вечер. Решил отложить отъезд и всякое такое. Решил ехать машиной до Гардермуена и всякое такое. Только чтоб побыть со мной. Но я вырываюсь и ухожу. Только чтоб увидеться с тобой. А ты себе стоишь и милуешься с уличной девкой. Да если б я знала! Я б уж предоставила тебе провести с ней остаток вечера. Лейтенант Челсберг…
Она так и не кончила фразы. Потому что вдруг мне уже не нужно стало изображать злость. Меня вдруг охватила непонятная мне самому слепая, бешеная злоба.
Кажется, я называл ее холодной, расчетливой потаскухой. Милостями которой пользуются десятки поклонников. С которыми она заигрывает, чтоб не поостыли. И позволяет себя щупать, чтоб самой не поостыть. Но все в известных границах, чтоб на нее не снизилась цена, когда дойдет дело до брака. Нетронутая! Надо же такую называть нетронутой! Да она перетрогана, перещупана вся сплошь до пояса мужскими руками. Но — конечно, как же! Она нетронутая! Уличная девка? Так она выразилась? Во-первых, это никакая не уличная девка. Но хотя бы и так! Уличные девки — те хоть занимаются честным промыслом, совершенно честным промыслом. Они берут, но они и дают, и ничего из себя не корчат. А вряд ли так можно сказать о некоторых… О некоторых других… Но та девушка совсем не уличная девка. Наоборот, она в сто, в тысячу раз лучше тех, которые… Да, она отдалась… Отдалась тому, кого полюбила. У нее нет на все этикеток — это можно, а это нельзя, это разрешается, а это не разрешается, это полагается, а это не полагается. И никакого свиданья я ей не назначал, а жаль, что не назначил. Тогда б она могла остаться со своим драгоценным лейтенантом Челсбергом. Потому что та — другая, — она любит меня. В этом я сегодня убедился. А про некоторых я сказать этого не могу. В этом я тоже сегодня убедился.