Даниэла попыталась спустить ноги с постели, но тут же в изнеможении откинулась на подушку – закружилась голова.
Хуан Антонио помог жене сесть в кресло и только сейчас заметил, как сильно она похудела. Он повез ее по унылому больничному коридору, свернул направо, потом налево и остановился у двери с табличкой: "Отделение для недоношенных".
Открыла дежурная сестра. Они въехали. Хуан Антонио помог Даниэле подняться и она заглянула через стеклянную перегородку.
– Вот он, наш сын!
Даниэла молча смотрела на крохотного, голенького младенца, мирно спящего в инкубаторе.
– Бедненький! Ему должно быть холодно! Так хочется взять его на руки! – Даниэла счастливо улыбалась впервые с тех пор, как очутилась в больнице. Выражение страдания на лице сменилось радостью.
Она не испытывала больше ни тревоги, ни страха. Только счастье! Безбрежное и сияющее, как море, озаренное солнцем. Море, которым она любовалась тогда, на "Норвее".
– Сын, наш сын! – шептала Даниэла, не в силах оторвать глаз от этого маленького создания, жалкого и беспомощного.
Даниэла уговорила Хуана Антонио еще раз отвезти ее в специальном кресле к инкубатору, где лежал их сын. "Такой маленький и такой беззащитный, под этим стеклянным колпаком, – подумала она. – Мой дорогой Хуан Мануэль Мендес Давила Лоренте". Даниэла давно решила, что назовет ребенка именем своего мужа и своего отца.
– Знаешь, я могла бы смотреть на него часами и никогда бы не устала, – сказала Даниэла, с нежностью глядя на ребенка.
– Я знаю, – откликнулся Хуан Антонио, – но ты не должна этого делать.
Тебя только вчера прооперировали.
– Побудем здесь еще немножко...
– Нет, нет, видишь, малыш уже рассердился. Ты слишком пристально на него смотришь.
Даниэла с трудом оторвалась от ребенка.
Как медленно идет время! Через несколько дней, если все будет нормально, ее выпишут из больницы, а потом должно пройти еще целых две или даже три недели, прежде чем она сможет увидеть сына в стенах своего дома, взять его на руки, рассказать ему о своей любви. О Монике она почти не вспоминала, хотя Хуан Антонио при всяком удобном случае осторожно напоминал ей о дочери, об ее интересе к братику и как-то раз сказал, что девочка хотела бы навестить Даниэлу. В его словах звучал вопрос, но Даниэла будто не слышала его. Несколько раз Хуан Антонио передавал ей открытки, написанные Моникой. Даниэла благодарила и откладывала их в сторону. В глубине души она была ужасно суеверна и сейчас ничего не могла с собой поделать: Моника столько раз говорила, что не хочет этого ребенка, и судьба едва не пошла ей навстречу. Нет, нет, пусть вокруг нее будут только те, кто желал и заранее любил ее малыша. Всерьез обеспокоенный Хуан Антонио уговаривал ее простить Монику – ведь она еще ребенок и очень привязана к Даниэле, но что-то мешало Даниэле на этот раз отнестись к девочке с обычной терпимостью и пониманием – пока ее сын не поправится, она не в состоянии переживать и думать о ком-либо еще. Сейчас ничего не существовало для женщины, кроме крошечного, голенького тельца, лежащего под прозрачным колпаком.
А Моника не находила себе места: Даниэла не разрешила ей прийти в больницу, что-то будет теперь? А тут еще Летисия, как всегда, подлила масла в огонь: "Даниэла тебя к нему и не подпустит. А ты как думала?" Спасибо Маргарите и Марии, которые как всегда успокоили ее: когда малыш будет дома, она сможет доказать свою любовь к нему.
В день возвращения Даниэлы из больницы Моника едва могла дождаться, пока за ней придет машина. Быстро войдя в гостиную, где собрались все их знакомые и родственники, не замечая никого, кроме Даниэлы, она быстро сказала:
– Я уже пришла.
Но Даниэла, не слыша ее, продолжала разговаривать с Филипе.
– Даниэла, Моника пришла, она здесь, – сказал Хуан Антонио.
Даниэла прервала разговор и холодно поздоровалась с девочкой, поблагодарив ее за открытки. Вмешательство Джины заполнило затянувшуюся паузу.
...Даниэла каждый день навещала ребенка в больнице. Хуан Антонио, боясь показаться сентиментальным и потому скрывая это, перед работой тоже заезжал взглянуть на сына, размышляя по дороге о том, каким деловитым и умным вырастет их сын – он, без сомнения, унаследует их с Даниэлой способности.
Наконец доктор Карранса разрешил забрать ребенка домой. Даниэла была счастлива. Скорее бы прошел этот день, скорее, скорее... Она с удовольствием оглядела детскую, готовую к приему малыша, и уселась, чтобы довязать кофточку, – на нем должно быть все, сделанное ее руками. Увлекшись вязанием, она вздрогнула от звука открываемой двери: на пороге стояла Моника.