- Тебе тоже стоит подумать о том, что ты купишь! - заявил Джина. - У тебя же есть деньги, Дани…
- Есть, но я хочу их использовать на более важные вещи, - сказала Даниэла. - Надо расширять дом моделей. Выходить на мировой рынок…
- Ты станешь знаменитой и страшно богатой! - мечтательно проговорила Джина. - А я смогу покупать себе лучшие духи и драгоценности, какие только увижу, и от кавалеров у меня не будет отбоя!
- Ты неисправима, Джина, - засмеялась Даниэла.
В бар вошел Хуан Антонио. Оглядевшись, он заметил Джину и Даниэлу и подошел к ним.
- Извини, мне нужно поговорить с тобой, - сказал он Даниэле, садясь за их с Джиной столик.
- Зачем? - Даниэла старалась не глядеть ему в глаза.
- Меня очень огорчило то, что произошло.
- Надеюсь, ты вправил мозги этой своей девице… - влезла Джина. - А то я ее в море сброшу на корм акулам…
- Я сама виновата, - перебила подругу Даниэла. - Твоя знакомая права, что рассердилась на меня.
- Здесь единственный виноватый - это я, - горько усмехнулся Хуан Антонио. - И виноват я в том, то люблю тебя…
Глава 18
Сония понимала, что так, как она живет, жить больше невозможно. Она была светской женщиной, и в их кругу никого бы особенно не удивило то, что у нее молодой любовник. Многие из ее подруг имели любовников из числа домашней прислуги. Довольно часто на эти цели употреблялись как раз садовники и шоферы. В этом смысле Сония и Рамон представляли собой классический случай адюльтера. Но дело в том, что сама Сония вовсе не относилась к своим отношениям с Рамоном как к измене или легкому романчику. Она любила Рамона. Она была старше его, намного богаче и, естественно, ей хотелось сделать что-то для любимого человека, помочь ему ощутить себя на равных с ней.
Между тем ее отношения с мужем обострились до предела. Они давно уже не спали вместе. Сонию никогда особенно не привлекала эта сторона их жизни с Энрике, но с тех пор, как она узнала о том, что у него другая женщина, она просто решила для себя, что любая попытка мужа потребовать от нее исполнения супружеского долга станет поводом для последнего и решительного объяснения. Энрике то ли чувствовал это, то ли сложившееся положение устраивало его, во всяком случае он не стремился к близости с Сонией и был доволен уже тем, что внешне их жизнь сохранила вполне пристойные очертания счастливого брака, несколько омраченного отсутствием детей.
Однако в последние дни это хрупкое равновесие, сложившееся в силу воспитания, долгих лет совместной жизни и остатков взаимного уважения, стало нарушаться. Сония с трудом переносила сам вид Энрике, даже когда тот мирно сидел в гостиной, листая какой-нибудь шахматный журнал. Она с одной стороны была рада, когда он пропадал целыми днями у своей любовницы, и страшилась его возвращения, но с другой - это же самое обстоятельство унижало и бесило ее.
Энрике сдерживался как мог, пытаясь предотвратить взрыв. В отличие от Сонии, для которой двойная жизнь оказалась непереносимой в силу характера и отсутствия привычки, он-то как раз давно привык вести двойное существование. Вот уже много лет он жил на два дома. Жизнь его была хорошо налажена, как расписание поездов на железной дороге, и ломать в ней что бы то ни было ему не хотелось.
Однако и он стал нервничать в последнее время. Постоянные придирки Сонии, ее прозрачные намеки, пронизывающий, презрительный взгляд, которым она смотрела на мужа… все это вкупе выводило его из себя.
- Что с тобой происходит в конце концов? - спросил он однажды напрямую. - Ты теперь таким тоном произносишь слово «клуб», точно бог знает что подразумеваешь!
- Я? Ты ошибаешься… - пожала плечами Сония.
- Неужели тебя так задевает то, что я хожу в клуб, играю в шахматы? - настаивал Энрике.
- Нисколько. Меня совершенно не волнует, чем ты занят.
- Ну тогда я не понимаю! - Энрике развел руками.
Сония внимательно посмотрела на него.
- Ты, такой умный, действительно меня не понимаешь? - спросила она.
- Может, скажешь наконец, что ты имеешь в виду? К чему вся эта таинственность?
- Тебе что-нибудь говорит имя Паулина Ра-мос? - спокойно поинтересовалась Сония.
Энрике побледнел. Глаза его растерянно захлопали за стеклами очков. Он снял очки, но без них лицо его выглядело еще более растерянным.
- Я все знаю, - продолжала Сония. - И довольно давно.
- Но… почему ты мне ничего не говорила? - наконец выдохнул Энрике.
- Ждала подходящего момента. Теперь он настал.
- Послушай, дай мне объясниться…
- Не надо ничего объяснять… - Сония прошла в угол гостиной, взяла фарфоровую статуэтку и, словно изучая, повертела ее в руках. - У тебя от этой женщины не один, не два… У тебя от нее три ребенка! Что тут еще объяснять?
Размахнувшись, Сония швырнула статуэтку в стену, и та разлетелась на куски.
- Не заводись! - крикнул Энрике.
- Надеюсь, ты понимаешь, - спокойно сказала Сония, - я не собираюсь сидеть сложа руки. Моему терпению пришел конец. Думаю, самое лучшее нам развестись. И давай отнесемся к этому как культурные люди.
Несмотря ни на что, для Энрике такой поворот событий оказался полнейшей неожиданностью. Он предполагал, что когда-нибудь все может раскрыться, и даже думал, что приготовил кое-какие аргументы в свое оправдание, способные объяснить его поведение. Но он исходил из того, что Сония захочет его выслушать, что она, так же как и он, предпочтет не разрушать их пусть и не во всем идеальный союз. Энрике надеялся, что, как культурные люди, они объяснятся и смогут жить дальше, а не бросятся разводиться. В конце концов Сония должна понимать его положение. Она давно охладела к нему, а он еще далеко не старый мужчина. Ему нужна женщина. Кроме того, Сония не могла рожать, а ему хотелось иметь детей, и Паулина подарила ему этих детей, не требуя для себя никакого официального статуса. Энрике полагал, что он-то как раз все устроил самым культурным образом, и его не столько пугало, сколько огорчало то, что так удачно созданная конструкция его существования может развалиться из-за излишней чувствительности Сонии.
Он еще ничего не знал о Рамоне и надеялся, что первое бурное объяснение с женой - все-таки часть некоего устоявшегося женского ритуала с битьем фарфора и требованием развода, после которого разум вновь возобладает над эмоциями и примирение станет возможным. Исходя из этих соображений, он не стал накалять обстановку, и по первому требованию жены уехал из дома, сказав что вещи заберет позже.
У Сонии словно камень с души свалился. Не в ее характере было притворяться, прятаться, обманывать. Теперь - она полагала - им с Рамоном больше не нужно будет скрывать свои чувства и свои отношения. После отъезда мужа она привела Рамона в дом. Она сказала ему, чтобы он больше не занимался садом. Она богата и даст ему все необходимое. Ей же самой нужна от него только его любовь. Рамон, в общем-то, был честный и чистый парень. Для него эта внезапная перемена его положения оказалась достаточно болезненной. Он пытался вести себя честно. Связавшись с Сонией, он перестал встречаться со своей невестой. Ему нравилась Сония, и он не собирался использовать ее любовь к нему в целях обогащения. Он хотел пробиться в жизни, получить профессию. Когда Сония сказала, что поможет ему, первая мысль, что пришла ему в голову, была об университете. Он хотел стать агрономом. Он был деревенский парень, и ему нравилось работать на земле. Думая об учебе, он полагал, что если Сония поможет ему с университетом, то эти ее деньги он возьмет как бы в долг и впоследствии сможет отдать. Но, все равно, после того, как он стал жить в доме, он чувствовал себя так, словно он на содержании у Сонии. А если ей удавалось разубедить его в этом, то насмешки и зависть прислуги к молодому парню, вдруг прыгнувшему «из грязи в князи», быстро сводили на нет все ее усилия в данном направлении.