Документация.
Это слово вертится у меня в голове спустя несколько дней, когда о Рите-Русалочке, кажется, уже все позабыли. Почему-то загадочный перевод в другое отделение (какое? отделений тут только два — реабилитации и милосердия) не дает мне покоя. Зудит и звенит, как спираль накаливания в лампе, которой суждено скоро перегореть.
— Очень странно, — говорю я. — Не может человек вот так взять и исчезнуть. Тут ведь ведется какой-то учет.
Лю понимает меня с полуслова. Неудивительно: наши нервные системы пересекаются.
— Надо посмотреть документы. Все это действительно как-то… непонятно.
— Давай залезем в их базу данных, — предлагаю я. — Тут наверняка есть локальная сеть.
Мы думали, что придется взламывать пароли, и собирались проконсультироваться на этот счет с Димой («Каждый порядочный программист должен быть немножко хакер», — похвалился он однажды посреди наших переписок в соцсети), но все оказывается гораздо проще. В кабинете старшей медсестры стоит компьютер. Мы запихиваем жвачку в замочную скважину и ждем, когда Светлана Алексеевна куда-нибудь отлучится. Кабинет она всегда закрывает на ключ. А тут у нее не получается. В конце концов она просто плотно прикрывает дверь, надежности ради припечатав ее толчком могучего бедра, и торопливо уходит. Мы пробираемся в кабинет. Если нас тут застукают, страшно представить, как нам влетит.
К счастью, никаких паролей на компьютере нет. Папки со списками воспитанников интерната мы находим быстро. Лю вставляет флэшку в порт, я щелкаю мышкой, копируя все папки подряд. Потом будем разбираться.
Едва выйдя из кабинета, мы натыкаемся на старшую медсестру.
— Вы что тут делаете? — пунктирно нарисованные брови Светланы Алексеевны ползут на лоб.
— А мы вас искали, — ляпаю я первое, что приходит в голову.
— Ну чего вам, говорите скорее, у меня дел полно.
— Мы хотели спросить, куда же все-таки делась Русалочка, — выдает Лю.
— Так… — старшая медсестра явно собирается с мыслями. — Девочки, не лезьте не в свое дело. Риты больше нет.
— Если она умерла, то где и когда? — Лю внимательно смотрит Светлане Алексеевне в лицо.
— Риты больше нет, — повторяет Светлана Алексеевна. — Все, хватит, не транжирьте мое время.
— Она чего-то здорово недоговаривает, — почему-то шепотом приносит Лю, хотя мы уже в своей палате, одиночной-на-двоих. Я верю Лю. Она отлично чувствует собеседников.
— Сейчас посмотрим. — Я открываю файлы с флэшки.
Русалочка в списке умерших. Ничего необычного. Большинство тех, кто населяет отделение милосердия, не доживают до совершеннолетия. Первое, к чему нам пришлось тут привыкнуть — время от времени кого-нибудь увозят на каталке, накрытого простыней. При этом большинство здешних пациентов, даже увидев такое, на свое счастье из-за умственной отсталости не понимает, что к чему. А мы... Дистанцироваться — вот хорошее слово. Мы приучили себя дистанцироваться.
Но ведь Рита-то, по словам новенькой медсестры, была жива. И кстати — ту медсестру, похоже, уволили. Больше мы ее не видим в отделении. Все это очень подозрительно.
На ум мне приходят какие-то жуткие и идиотские вещи. Кто-то в интернате ворует детей, торгует органами. Дикий бред, конечно. Для большинства пациентов тут прожить очередной день и не умереть — уже победа. По словам врачей, у Риты была всего одна почка, и та недоразвитая.
В отделении милосердия мало кто с кем дружит. Для дружбы нужна хоть какая-то коммуникация, но многие здесь вообще не способны понимать других и выражать свои мысли. Большинство тут — словно единственные обитатели крохотных островов, затерянных посреди темного мглистого океана. На всю жизнь — Робинзоны, которым даже Пятницу не суждено встретить. Мы с Лю поначалу, как угодили сюда, пытались предположить, о чем может думать полностью парализованный с рождения слепой и глухой человек с крайней степенью умственной отсталости. «Овощ». Здесь таких только на первом этаже больше двух десятков. Лежат на кроватях, медсестры их кормят — некоторых с помощью зонда — и переворачивают, чтобы не было пролежней. Возможно, парализованные слепоглухонемые живут внутри себя, в своей голове, в собственном, непонятном нам мире с другими законами. Может — кто знает — они умеют создавать для себя множество увлекательных миров, иначе как же они вообще способны жить годами. Мы с Лю ложились на кровать, затыкали уши, зажмуривали глаза и долго лежали без движения, пытаясь представить кромешно-одинокую жизнь в бесконечной черноте. Не получалось. Хотя бы потому, что мы всегда чувствуем друг друга. Дыхание. Сердцебиение. Даже, кажется, отголоски эмоций. Мы с Лю никогда не бываем одиноки, нам невозможно представить, что это такое.