Чье фото действительно потянуло бы на шок-контент — так это фото Гали Резановой. У Гали синдром Тричера-Коллинза, или челюстно-лицевой дизостоз: когда почти нет лицевых костей. У Гали недостает верхней челюсти, скул и еще много чего, и ее лицо выглядит как скример из Сети: скошенные книзу глаза на месте щек, бесформенный нос на лбу, вечно открытый рот и высунутый язык. Дышит Галя прямо через трахею, у нее в шее разрез и специальная трубка. Говорить она, конечно, не может, зато знает азбуку глухонемых. Но мы не знаем.
И потому идем дальше.
А вот и тот, кто нам нужен. Костя по прозвищу Гуру. Полнейшее впечатление, будто ему не тринадцать, а все сто три года. У Кости прогерия — преждевременное старение. Но свое прозвище Костя получил не за внешность маленького старичка (большая голова в седоватом пушке, лицо в глубоких морщинах, остренький нос-клювик, с которого едва не сваливаются очки с толстенными линзами), а за ум. Правда, никаких хлопот персоналу, в отличие о нас, Костя не доставляет. Он постоянно читает книги, которые ему приносят волонтеры из благотворительного фонда. У Кости цель: прочитать все шедевры мировой классики. «Успеть прочитать», — порой уточняет он с улыбкой, такой спокойной и ироничной, будто он и впрямь прожил жизнь длиною в век.
— Да, пациенты пропадали и раньше. — Костя отвечает на наши вопросы, то и дело поправляя тяжелые очки сморщенными трясущимися старческими руками. — Их вдруг увозили куда-то, а куда — никто не говорит. Нет, в полицию никто не обращался. У интерната очень хорошие спонсоры. В том числе зарубежные. Директриса боится, что после любого скандала спонсоры откажутся помогать интернату.
Говорит он тихо, без выражения, будто читает с невидимого нам экрана, подвешенного у него перед глазами.
— А может, кто-нибудь из младшего персонала пытался выяснять? — неуверенно предполагаю я. — Быть такого не может, что всем все равно.
— У интерната очень хорошие спонсоры, — повторяет Костя мне по слогам, как маленькой. — Здесь все повязаны. Видели, на каких машинах приезжает старший персонал? Тех, кто лезет не в свое дело, увольняют сразу. Это ведь не простой интернат. Слишком много воспитанников с редкими отклонениями...
— Как ты думаешь, Гуру, куда деваются пропавшие? — спрашивает Лю.
— Не знаю. — Костя смотрит на нас большими круглыми глазами цвета жидкого чая, немного грустными и потусторонне спокойными. — Но я уверен, их нет в живых.
— Ты все-таки что-то знаешь… вернее, о чем-то догадываешься, — замечает Лю.
— Их куда-то специально забирают. И руководство в курсе этих дел.
— А кто именно этим занимается? — Я вспоминаю всех, кто регулярно приходит в отделение. Медперсонал, воспитатели. Довольно много народу, вообще-то. Кто из них наиболее подозрителен? Мне сразу начинают казаться подозрительными все.
— Ты сам кого-нибудь подозреваешь?
Костя долго молчит.
— Нет. У меня недостаточно данных, чтобы подозревать кого-то.
— А ты знаешь, почему на второй этаж никого не пускают? — спрашивает Лю.
— Знаю, — медленно кивает Костя. — Потому что там пациенты с синдромом Нагера. И с синдромом Миллера. И со всякими другими похожими синдромами… Неподготовленным людям туда лучше не ходить. Страшно.
— Да ладно, — отмахиваюсь я. — Страшнее Лизы, что ли?
Вот на Лизу неподготовленным людям действительно лучше не смотреть. У Лизы паразитарный краниопаг — приросшая к голове сестра-близнец без туловища, которая может лишь моргать и улыбаться.
— Гораздо страшнее, — уверяет Костя.
— Там просто люди, — говорю я. — Такие же как мы. Обычные. Ну, выглядят странновато, ну и что. Здесь все выглядят странновато.
— Не ходите туда, — просит Костя. За его спиной на койке тихо вздыхает Рома. У Ромы фибродисплазия — постоянно разрастающиеся костные образования, в которые превращаются мышцы и сухожилия, и он почти не может двигаться, а лежит только на животе, потому что вся спина у него в костяных гребнях, едва не прорывающих тонкую кожу. Такой же диагноз был у Левки-Статуи. Исправить это нельзя. Здесь вообще ничего нельзя исправить. Можно только жить, как сумеешь.
После обеда нам в личку стучится Дима. После нескончаемых переписок в Сети у меня такое чувство, будто я знаю его уже полжизни. Это чувство теплое, яркое и праздничное, как те далекие огни многоэтажек, я берегу его, не говорю о нем даже сестре — кажется, впервые я о чем-то ей не говорю — но Лю наверняка все знает и, похоже, ощущает то же самое. И тоже не говорит мне ничего. Это забавно.