Дима прыгающим пальцем возит по экрану телефона.
— Эй… Давайте, скорую вызову?
— Не, не надо, все уже хорошо, — говорит Лю.
— Такое иногда бывает, — успокаиваю я парня. — Ничего особенного. Поехали обратно, а то нас в интернате искать будут.
Обратно мы едем в молчании. Все наше веселье осталось у стен разноцветных многоэтажек. Я почему-то снова думаю о Русалочке. За всю историю медицины никто с сиреномелией не доживал до совершеннолетия. У сиамских близнецов шансов куда больше. Пока мы с сестрой располагаем неплохой перспективой дожить до старости. Если состояние позвоночника и легких Лю не сильно ухудшится.
Поздно вечером мы лежим в кровати и слушаем нескончаемый скрипучий вой, сквозь все перекрытия доносящийся со второго этажа. Сегодня его слышно особенно отчетливо. Что должно происходить с человеком, чтобы он без конца так орал? Пациенты в соседних палатах всегда начинают волноваться из-за этого крика, где-то поблизости слышен плач и шаги медсестер. Даже Вовка-Мумия, мальчик, родившийся без кожи, весь замотанный бинтами, так не орет, даже когда ему меняют повязки, а делают это почти каждый день, и каждый раз он верещит от боли.
Я поглядываю на экран смартфона: Дима беспокоится за нас, все спрашивает, как у нас дела. Мы отправили ему уже с десяток «окей» и смайликов. Хотя мне ничуть не «окей», наоборот, тоскливо и тревожно. Наверное, из-за этого воя, он все-таки здорово действует на нервы.
— Давай завтра сходим на второй этаж, — говорю я сестре.
— Ага, — откликается Лю. — Надо, наконец, узнать, что там такое. Только не забывай, у лестницы всегда вахтерша сидит. Очень злостная. У нее даже экраны с камер наблюдения есть.
— Придумаем что-нибудь. Может, там что-то слышали, куда увозят воспитанников, — предполагаю я. — Наверняка среди тамошнего народу есть кто-то с нормальным интеллектом. Как бы они там страшно ни выглядели, они такие же люди, как мы.
— Этот интернат напоминает кунсткамеру, — помолчав, говорит Лю.
— Точно. Только с живыми экспонатами.
Я смотрю в темно-серый потолок. Когда мы некоторое время учились в обычной школе, нас там часто доставали всякие придурки. Называли уродами, мутантами, жертвами алкоголизма или радиации. Один козел как-то раз засунул нам в учебник биологии вырезку из журнала — фотографию заспиртованного младенца с двумя головами. В пику этому остряку мы нашли подобную фотографию в Интернете и поставили в профили всех своих страниц в соцсетях: пусть любуются. Выглядело очень крипово, нас много раз просили эту фотку убрать, прежде чем мы согласились.
Я так хочу, чтобы все у нас было хорошо. Чтобы мы выучились и открыли собственную ветеринарную клинику. А в отпусках — попутешествовали по миру. А еще завели Интернет-консультацию для людей, которые не такие, как все.
«Дим, мы правда выглядим совсем уродами?» — пишу я в окошке сообщения.
«Ну с чего ты взяла?» — пишет Дима в ответ. В единственном числе. И долго молчит, прежде чем написать:
«Ты очень красивая, Кать. Вы обе очень классные девчонки».
Наверняка он написал так просто из вежливости. Но… Интересно, как он угадал, что сообщение написала именно я? У нас один аккаунт на двоих. Да, я чаще пишу сообщения и комментарии, чем Лю, и тем не менее… Я открываю вчерашнюю свою фотку, загруженную в «Инстаграм». На ней лицо крупным планом, и потому кажется, будто я одна, без сестры. Правильные черты, крупные губы. Я была бы очень красивой, будь мы с Лю обычным, раздельными близнецами. Как бы тогда, интересно, сложилась моя жизнь?..
— Тебе чего, нездоровится? — шепотом спрашивает Лю. Разумеется, она чувствует что-то.
— Да так... — я не могу ей врать. Но и правду говорить не хочу. Это что-то новое. Странное. Неудобное. Почему-то мне стыдно. Я кладу телефон рядом с подушкой и закрываю глаза.