Война меня застала в городе Иваново, где Горьковский оперный театр был на гастролях. В то время я был обласкан судьбой свыше всякой меры. Приехав в Горький, я понял, что рельсы моей судьбы привели меня в мир добра, удачи и благополучия.
Вот сухой отчет об этом отрезке моего маршрута. Войдя в кабинет директора с направлением Министерства культуры, я увидел там главного режиссера театра Марка Марковича Валентинова. Именно главного режиссера, по студенческим нашим представлениям, больше всего надо было опасаться. Ознакомившись с направлением, он радостно воскликнул: «Ну вот и прекрасно, через несколько лет он будет нашим художественным руководителем!» При этом он крепко обнял меня. Позже я узнал, что мой однокашник Евгений Соколов ему, как старому знакомому, писал обо мне хорошие слова. Блат блатом, но объятия были искренние, добрые, и я… через пять лет стал художественным руководителем театра, в который приехал для подготовки дипломного спектакля.
А пока меня попросили присутствовать на репетиции по возобновлению старого, забытого театром и совершенно неизвестного мне спектакля. Репетицию должен был проводить старый и уважаемый в театре артист. И я наивно пришел в театр — присутствовать. Но мне сказали, что уважаемый артист на репетицию не придет, так как у него «вечером — Мефистофель»! А в день спектакля оперный артист всегда должен быть свободен. Однако опытный и умный артист, по наущению судьбы, просит мне передать: «Репетируйте смело, у Вас всё получится, сочиняйте сцену сами, но не отвечайте на вопросы, которые Вам захотят задать артисты. На все вопросы отвечайте — „отвечу в антракте!“. А в антракте ни один уважающий себя артист вопросов задавать не будет, побежит курить, в буфет или…» Этот мудрый рецепт я использовал в дальнейшем много раз — на репетициях и в Москве, и в Италии, и в Германии, и в Вене… Артист — всегда артист! Кроме того, надо было знать, что артист, работая с неопытным режиссером, пробует все способы оттянуть, разжижить, спустить темп репетиции, ослабить её или, ещё того лучше, уничтожить напряжение, пульс репетиции. «Все вопросы в антракте!» — сказал я моим новым друзьям и сразу был признан: «Этот дело знает!» Когда репетиция окончилась и я уходил, то за спиной услышал: «Хорош, напоминает Баратова!» «Порядок!» — сказал я себе. Ведь я, действительно, не столько репетировал, сколько изображал репетицию Баратова.
Меня тут же позвали в кабинет директора, в котором сидел весь художественный совет театра — все дирижеры, художники, ведущие артисты. Разговор был кратким.
Директор: Не можете ли Вы поставить нам «Кармен»?
Я: Могу!
Дирижер: Знаете ли Вы эту оперу?
Я: Знаю!
Дирижер: Наизусть?
Я: Да, наизусть!
Главный художник: Это ничего, что у них (он презрительно кивнул в сторону директора) нет холста, мы напишем спектакль на рогоже, будет шикарно, а им (снова кивок в сторону «узурпатора»-директора) каждые полгода менять рогожу, вновь перетягивать!
Художник весело потирал руки, он явно торжествовал. «Рогожа — непрочный материал, а спектакль наш (он обнял меня) будет идти лет десять, а то и двадцать! Ха-ха-ха!»
У кабинета директора собрались актеры — будущие участники спектакля. А директор спросил меня, есть ли у меня дома фортепиано. «Нет», — сказал я. «А в Москве?» — «В Москве есть». «Давайте быстро адрес, и мы перевезем его из Москвы в Горький».
«Какой добрый директор!» — подумал я. Но спустя год-два я понял — какой хитрый директор! Он смотрел на меня, как на вечного горьковчанина. И вот в квартире профессора биологии стоит моё старое пианино с обломанными подсвечниками — друг моего детства.
Судьба счастливо потирала руки — всё шло по её плану, и шло так уверенно! Однако… На гастролях театра в Иванове мы узнали о горе: началась война. Вернувшись в Горький, я, военнообязанный, явился в военкомат. Мне обрили полголовы, но акцию посвящения меня в солдаты прервала команда: «Покровский, на выход к начальнику!»
Начальник военкомата был седой и с огромным количеством боевых орденов, были и знаки ранений. Он с жалостью посмотрел на меня и покачал головой.
— Вы зачем пришли? Вас вызывали?