Традиции Большого театра, законы честного (без спекуляций, без выгодных торговых махинаций во имя личной славы) и чистого служения богине Оперы навеки подчинили меня себе. Само здание, сам зал Большого театра не позволяли мне «экспериментировать» или, точнее сказать, режиссерски «выдрючиваться», торгуя пошлым «новаторством». «Всяк сверчок знай свой шесток!» Глупо слушать пение сверчка в покоях Людовика XIV, странно слушать напевы из времен царства Ивана Грозного на площади Бастилии. Вкусу, чувству меры научить нельзя, к этому можно лишь приучить. А Большой театр приучил ко многому.
Режиссер в опере не должен быть в плену своей фантазии. Самосуд говорил мне: «Мейерхольд приходил на репетицию с мешком мизансцен!» Если одна оказывалась лишь «высокоталантливой», но не гениальной, мастер предлагал другую, третью, четвертую… А режиссер с ограниченной фантазией высосет из пальца одну и держится, расхваливая ее, не имея сотен других в запаснике воображения. Я развил свою фантазию и снял с нее оковы привычек, освободился от режиссерских догм, которые часто выдаются за принципы.
Арий Моисеевич Пазовский — гроза всех музыкантов, певцов, режиссеров театра — однажды пришел на мою репетицию «Майской ночи» и после стал долго ругать меня за недостатки, в которых был повинен не я, а дирижер. Я долго и терпеливо слушал его и в конце концов взорвался: «При чем же тут я?» Арий Моисеевич замолчал, потом грустно посмотрел на меня и, махнув рукой, сказал: «А я думал, Вас все касается, все, что звучит…» И мне было горько, что я разочаровал великого дирижера — он думал обо мне лучше, чем было на самом деле. Я понял, что меня должно касаться в опере все — все, что звучит, все, что видит глаз. Я понял свою недостаточность. И снова пришлось вспомнить Шаляпина. Ведь он лучше всех понимал единство того, что и как звучит, и того, что мы видим. Оказалось, что надо изучать Шаляпина заново! Наблюдение за хорошими актерами — наука.
Приехал в Горький на гастроли петь Хосе в «Кармен» знаменитый в то время артист Большого театра Евлохов. Он был болен и от репетиции отказался. Я заволновался — что же он будет делать в спектакле? Он же, не зная ни одной мизансцены, и сам провалится, и всех запутает! Перед спектаклем я зашел к нему в гримерную — для вежливости, решив после этого убежать из театра, чтобы не быть свидетелем позора и провала. Артист спокойно гримировался и обрадовался моему приходу: «Хорошо, что Вы зашли. Говорят, что Вы хороший режиссер и что спектакль очень хорош. Прошу Вас передать мою просьбу актерам, которые будут моими партнерами, чтобы они ничего, слышите, ни-че-го не меняли в спектакле, ни единой мизансцены, не заботились обо мне, не подыгрывали мне, а делали все, что поставлено, к чему привыкли. Я сориентируюсь!»
И я строго-настрого велел всем актерам ничего не менять, а сам спрятался на верхнем ярусе, со страхом поглядывая на сцену. Через десять минут я понял, что опытный и талантливый артист «в спектакле», он органично и уверенно исполнял мизансцены и сценические положения, которые ему были неизвестны, но которые возникали у него как точный экспромт под влиянием действий окружавших его партнеров. «Мне было очень удобно в Вашем спектакле, — сказал мне артист после, — извините, если что-то сделал не так или не понял». Но у меня не было к нему претензий. А для себя я решил: это — сила ансамбля, ансамбль включает в себя талант, бездарность же его разрушает.