В детстве я любил наблюдать на железнодорожных станциях Брянской железной дороги, как маленький паровозик сновал по многим рельсам, собирая из разрозненных вагонов единый длинный-длинный состав, поезд с определенным направлением, ответственно отправлявшийся в одно место, один город, хотя вагоны и по своему характеру, и по своему виду (товарные, пассажирские, платформы, цистерны) были непохожи друг на друга. Маневрируя по коротким путям с разными вагонами, паровозик составлял то, что называлось в то время «сборный состав», а затем отправлялся в депо «отдыхать». А вагоны разного класса (одни с людьми, другие со скотом, бревнами или нефтью) отправлялись вместе в разные страны и города. А паровозик был готов вновь маневрировать, то есть прохаживаться по отрезкам путей с разными вагонами. Поезда, составленные мною, ушли, и вагоны их едва вспоминаются… А когда-то к ним надо было подъехать и отвезти на другие рельсы, прицепить, проверить, оснастить. Так разъехались мои спектакли — поезда, составленные из разных человеческих характеров — по миру, по планете. Существуют ли они еще или умерли, забыты? Возможно ли соединить вагоны из Вены, Москвы, Нижнего Новгорода, Вероны, Берлина, Твери и Генуи, Тбилиси и Таллина в единый состав?
Поезд ушел. Грустно смотреть ему вслед. И хочется догнать. Еще немножечко пожить, еще порепетировать. А вокруг столько тех, кто готов подсадить меня на подножку. Они еще хотят видеть меня в движении, в поезде. Они помогают мне, протягивают руки…
Вновь надежды, контракты, концерты, и кажется, что вновь зацепился за подножку, кажется, вновь еду, живу… Ох, как я люблю оперу! И она, видимо, ко мне благосклонна, она продлевает мне жизнь. И завтра — снова репетиция. Только не подвели бы меня мои силы — воображение, память, воля! Дайте мне пожить!.. И опять приглашения, контракты, планы! Уцепившись за подножку, я все еще еду, живу. Ну, еще немножко, еще чуть-чуть! И судьба ко мне милостива, и я верно служу ее предназначениям.
Что значит «цепляться за жизнь?» Чувствую, что болит плечо и еще схватило поясницу. Злюсь на то, что плохо вижу, да и слышу неважно. Но вот звонит телефон. Театр, освященный великими именами Станиславского и Немировича-Данченко, хочет иметь в моей постановке оперу Массне «Таис». Помнит меня и Большой театр, просит поставить «Франческу» С. В. Рахманинова. Подряд два больших оперных спектакля за сезон. Это тяжело и для молодого человека, но это такая нагрузка, при которой некогда вспомнить, что у тебя болит, а слепнущие глаза должны все видеть, ослабевшие уши обязаны все слышать! А тут еще звонят из Твери: там хотят, чтобы я к пушкинским дням поставил в Концертном зале «Евгения Онегина». Пушкин — Тверь — Чайковский! Разве могу я отказать?
Когда-то я поставил «Дон Жуана» в подвальном помещении поселка «Сокол». Поставил для интеллигенции, живущей в том окраинном районе Москвы. Им спектакль приглянулся, хотя снобы от музыковедения и высоко поднявшие кверху носы на него и внимания не обратили. Узнали о спектакле иностранные импресарио, захотели повезти его на гастроли. Сыграли спектакль в Японии, а потом уже нельзя было отказаться от предложения играть спектакль в Италии, Германии, Франции, Голландии, Швейцарии, Бельгии… Играя спектакль в Милане, во дворце Сфорца, под открытым небом, забыли мои актеры скромный подвал на Соколе. Не беда, что вдруг хлынувший дождь разогнал публику. Главное, импресарио из Израиля сразу пригласил нашего «подвального» Дон Жуана к себе в Тель-Авив. Вот так поступала со мною моя Судьба на «склоне дней моих».