Тем временем дома не утихали протесты против войны. В 1969 году в 448 университетах прошли забастовки, и некоторые из них пришлось закрыть. В номере The Guardian за 22 апреля я с удивлением прочитал, что Эд Уитфилд из Литл-Рока возглавил группу вооруженных чернокожих, намеревавшихся захватить здания кампуса Корнеллского университета в Итаке, штат Нью-Йорк. Лишь прошлым летом, когда мы вместе с ним участвовали в избирательной кампании Фулбрайта, воинствующая чернокожая молодежь из Литл-Рока критиковала Эда за мягкотелость.
А всего через неделю, 30 апреля, война наконец добралась идо меня, причем каким-то искаженным способом, что было очень характерно для того странного времени. Я получил повестку, которой мне предписывалось прибыть для прохождения службы 21 апреля. Было очевидно, что ее отправили еще 1 апреля, но, как и мой бюллетень для голосования несколько месяцев назад, она добиралась до адресата обычной почтой. Я позвонил домой, чтобы в призывной комиссии меня не считали уклоняющимся от службы в армии, и спросил, как мне поступить. Там ответили, что задержка с доставкой — их вина, а кроме того, существующие правила разрешают завершить начатый семестр, следовательно, я должен явиться для прохождения службы после его окончания.
Я решил извлечь максимум возможного из своего недолгого, в чем уже не было сомнений, пребывания в Оксфорде и насладиться каждым мгновением длинных весенних дней в Англии. Я съездил в маленькую деревушку Сток-Поджес, где посетил красивое церковное кладбище, на котором покоится Томас Грей, и прочел там его «Элегию, написанную на сельском кладбище», а потом в Лондон, где побывал на концерте и посетил Хайгейтское кладбище, на котором находится могила Карла Маркса с монументальным бюстом, удивительно точно передающим его облик. Я использовал любую возможность, чтобы пообщаться с другими стипендиатами Родса, особенно со Строубом Тэлботтом и Риком Стернсом, у которых было чему поучиться. За завтраком в «Джорджиз», старомодном кафе на втором этаже крытого Оксфордского рынка, мы с Полом Паришем обсуждали его заявление об отказе от военной службы по религиозным соображениям, которое я подкрепил своим письмом в призывную комиссию.
В конце мая мы вместе с Полом Паришем и его подругой Сарой Мейтленд, прелестной остроумной шотландкой, впоследствии ставшей блестящей писательницей, отправились в лондонский Ройял-Алберт-Холл на концерт Махалии Джексон, выдающейся исполнительницы песен в стиле госпел. Она была великолепна — со своим сильным голосом и всепоглощающей чистой верой. После окончания концерта молодые люди столпились возле сцены, аплодируя и вызывая певицу на бис. Они жаждали веры в нечто более светлое, чем то, что им предлагалось. Так же, как и я.
Двадцать восьмого мая я устроил в Юниве прощальную вечеринку для своих друзей — приятелей из колледжа, с которыми играл в регби и делил стол, а также для Дугласа и его коллег, моего «служителя» Арчи, сэра Уильямса и его жены, Джорджа Кокуэлла и студентов из Америки, Индии, стран Карибского бассейна и Южной Африки, с которыми я познакомился за это время. Мне хотелось поблагодарить их за то, что за этот год они стали такой большой частью моей жизни. Мои друзья принесли с собой прощальные подарки: трость, английскую шерстяную шляпу и роман Флобера «Госпожа Бовари» в мягкой обложке, который я храню до сих пор.
Первую половину июня я провел, знакомясь с Парижем. Мне не хотелось возвращаться домой, так и не увидев его. Я снял комнату в Латинском квартале, дочитал «Фунты лиха в Париже и Лондоне» (Down and Out in Paris and London) Джорджа Оруэлла и осмотрел все достопримечательности, включая поразительный небольшой мемориал жертвам холокоста, расположенный прямо за собором Нотр-Дам. Этот мемориал легко не заметить, но он заслуживает внимания. Вы спускаетесь по ступеням в небольшое помещение, поворачиваетесь и оказываетесь прямо перед газовой камерой. Роль моего гида и моей спутницы выполняла Элис Чемберлен, с которой мы познакомились у общих друзей в Лондоне. Мы бродили по Тюильри, смотрели, как дети пускают парусники на прудах, ели непривычные и недорогие блюда вьетнамской, алжирской, эфиопской и западноиндийской кухни, взбирались на Монмартр. Мы также заглянули в церковь Сакре-Кер, где я зажег свечу за упокой души моего друга доктора Виктора Беннетта, скончавшегося за несколько дней до этого и, несмотря на весь свой гений, доходившего до абсурда в своем неприятии католицизма. Это было самое меньшее, что я мог сделать для него после того, что он сделал для моих родителей и меня самого.