Улица, на которой находился этот ресторанчик, была границей, разделявшей территорию, на которой работали две группы уличных проституток. Время от времени их уводили полицейские, однако очень скоро они возвращались и продолжали свою «работу». Проститутки часто заходили в ресторанчик, чтобы согреться и выпить кофе. Когда они узнали, что я учусь на юридическом факультете, некоторые стали заходить в мой закуток в надежде получить бесплатную юридическую консультацию. Я делал для них все что мог, но ни одна из них не последовала моему самому лучшему совету — найти другую работу. Однажды ночью за мой столик сел высокий чернокожий трансвестит и сказал, что его клуб хочет разыграть в лотерею телевизор, чтобы заработать денег; он хотел выяснить, не будет ли ее проведение нарушением закона, запрещающего азартные игры. Как я узнал впоследствии, в действительности парень беспокоился из-за того, что телевизор был похищен и «пожертвован» клубу одним его другом, который скупал краденые вещи, а потом со скидкой их перепродавал. Как бы то ни было, я сказал ему, что другие организации постоянно проводят лотереи и привлечение его клуба к судебной ответственности крайне маловероятно. В благодарность за мой мудрый совет он дал мне лотерейный билет, который стал единственным «гонораром», полученным мной в ресторанчике «Элм-стрит». Я не выиграл телевизор, но, когда получил лотерейный билет, на котором жирным шрифтом было напечатано название клуба — «Чернокожие уникумы», у меня появилось чувство, что мне хорошо заплатили.
Четырнадцатого сентября, когда мы с Хиллари входили в кафе «Блубелл», ко мне подошел какой-то человек, сказавший, что я должен срочно позвонить Строубу Тэлботту. Они с Брук гостили в Кливленде у его родителей. Опуская мелочь в щель телефона-автомата рядом с кафе, я чувствовал сильное беспокойство. К телефону подошла Брук и сказала, что Фрэнк Алл ер покончил с собой. Ему недавно предложили работу в бюро Los Angeles Times в Сайгоне, он принял это предложение и поехал в родной Спокан, по-видимому, в хорошем настроении, чтобы собрать вещи и подготовиться к поездке во Вьетнам. Я думаю, он хотел своими глазами увидеть войну, против которой выступал, и написать о ней. Возможно, Фрэнк намеревался сам встать на пути зла, чтобы доказать, что он не трус. Но все эти события были внешней стороной жизни моего товарища, а покончить с собой его заставило то, что творилось в его душе.
Друзья Фрэнка испытали потрясение, хотя, возможно, мы предполагали, что это может случиться. За шесть недель до этого я записал в своем дневнике, что он снова хандрит, поскольку ему пока не удалось найти работу в газете во Вьетнаме или в Китае. Я отметил, что «Фрэнк в полном упадке, как эмоциональном, так и физическом, под влиянием переутомления, трудностей и огорчений нескольких последних лет, которые он пережил преимущественно в одиночку». Близкие друзья Фрэнка, рационально мыслившие люди, считали, что, если наладится внешняя сторона его жизни, это положит конец и внутреннему разладу. Однако, как я понял в тот страшный день, депрессия полностью лишает человека способности мыслить разумно. Это болезнь, из-за которой, если она зашла далеко, на человека уже не влияют разумные доводы супругов, детей, любимых и друзей. Я думаю, что не понимал этого, пока не прочел мужественный рассказ моего друга Билла Стайрона «Зримая тьма: мемуары о безумии» (Darkness Visible: A Memoir of Madness) о его собственной борьбе с депрессией и мыслями о самоубийстве. Когда Фрэнк покончил с собой, я испытал одновременно горе и гнев: на него я сердился за то, что он это сделал, а на себя — за то, что не заметил, как развивались события, и не убедил его обратиться за помощью к специалистам. К сожалению, тогда я не знал того, что знаю сейчас, хотя, возможно, это ничего бы не изменило.