Вернувшись в родной штат, чтобы продолжить предвыборную кампанию, я узнал о серьезных проблемах в нашей семье. 4 июля я выступал на традиционном обеде на Маунт-Небо — впервые после 1966 года, когда представлял там Фрэнка Хоулта. Джефф, мама и Роуз Крейн приехали, чтобы послушать меня и помочь мне работать со слушателями. Я заметил, что Джефф неважно себя чувствует, и узнал, что в последнее время он мало работает, поскольку ему трудно целый день проводить на ногах. Я предложил ему пожить пару недель у меня в Фейетвилле, где он мог бы работать в предвыборном штабе, отвечая на телефонные звонки и, в качестве взрослого человека, следить за порядком. Джефф принял мое предложение, как мне показалось, с радостью, однако, возвращаясь по вечерам домой, я, глядя на него, понимал, что он совсем болен.
Однажды ночью я с изумлением увидел, что Джефф стоит на коленях у кровати, положив на нее голову. Он сказал, что не может дышать лежа и старается найти такое положение, которое позволило бы ему заснуть. Почувствовав, что не может больше работать в штабе целый день, Джефф вернулся домой. По словам мамы, эти проблемы со здоровьем, скорее всего, возникли из-за его диабета или из-за того, что ему приходилось в течение многих лет принимать лекарства. В госпитале Администрации по делам ветеранов в Литл-Роке ему поставили диагноз «расширение сердца и ослабление сердечной мышцы». По-видимому, эта болезнь была неизлечима. Джефф вернулся домой с намерением как следует провести остаток своей жизни. Когда через несколько дней я приехал в Хот-Спрингс по делам предвыборной кампании, у нас состоялась короткая встреча за чашкой кофе. Он собирался в Уэст-Мемфис на собачьи бега и был, как всегда, хорошо одет: в белую рубашку, брюки и легкие туфли. Эта наша встреча стала последней.
Восьмого августа президент Никсон, над которым нависла угроза импичмента из-за магнитофонных пленок с записью его разговоров с сотрудниками, объявил о намерении на следующий день уйти в отставку. Я считал, что решение президента пойдет на пользу стране, но нанесет вред моей кампании. Всего за несколько дней до этого заявления на первой полосе Arkansas Gazette было опубликовано интервью Хаммершмидта, в котором он защищал Никсона и критиковал расследование уотергейтского дела. Моя кампания быстро набирала размах, но после того, как Хаммершмидт перестал ассоциироваться с Никсоном и связанным с ним скандалом, это потеряло всякое значение.
Когда через несколько дней мне позвонила Хиллари, сказав, что выезжает в Арканзас, я ощутил новый прилив сил. Она должна была приехать на машине со своей приятельницей Сарой Эрман. Сара была старше Хиллари на двадцать с лишним лет и не сомневалась, что ее младшая подруга сможет по максимуму использовать открывавшиеся перед женщинами новые возможности. Сара считала безумием решение Хиллари поехать в Арканзас после того, как она прекрасно справилась с работой в Вашингтоне, где у нее появилось так много новых друзей. Поэтому она решила сама отвезти Хиллари в Арканзас, но всю дорогу убеждала ее изменить свое решение. До Фейетвилла они добрались только в воскресенье вечером. В это время я был на митинге в Бентонвилле, находившемся немного севернее, и они продолжили путь, надеясь застать меня там. Я постарался произнести хорошую речь — как для слушателей, так и для Хиллари с Сарой. А после того, как я пожал руки всем присутствующим, мы вернулись в Фейетвилл — чтобы решить наше будущее.
Через два дня позвонила мама и сообщила, что Джефф умер во сне. Ему было всего 48 лет. Они с Роджером очень тяжело переживали его смерть. Мама потеряла уже трех мужей, а Роджер — двух отцов. Я поехал в родной город и занялся организацией похорон. Джефф хотел, чтобы его кремировали, поэтому нам пришлось отправить его тело в Техас, так как в Арканзасе в то время не было крематория. Когда пепел доставили в Арканзас, он, в соответствии с волей Джеффа, был развеян над озером Гамильтон, неподалеку от его любимого причала, с которого он любил рыбачить. На этой церемонии присутствовали мама и ее подруга Мардж Митчелл.
На похоронах Джеффа я произнес небольшую речь. Я постарался в нескольких словах рассказать о любви, которую он дал маме, его отеческой заботе о Роджере, о нашей с ним дружбе и его мудрых советах, о том, с какой добротой он относился к детям и тем, кому не везло в жизни, о достоинстве, с которым он переносил болезнь. В первые дни после смерти Джеффа Роджер часто говорил мне о нем: «Он старался изо всех сил». Каким бы он ни был до того, как вошел в нашу жизнь, в те короткие шесть лет, которые он провел вместе с нами, он был хорошим человеком, и нам всем еще очень долго его не хватало.