Я был польщен этим предложением, однако и несколько обеспокоен. Как я уже упоминал, на съезде происходят шумные встречи, во время которых слова, долетающие с трибуны, обычно воспринимаются как фоновое сопровождение, за исключением программной речи и выступлений тех, кто выдвинут кандидатами на посты президента и вице-президента. Я достаточно часто бывал на съездах, чтобы понимать: еще одна длинная речь не вызовет интереса, если не подготовить к ней делегатов и средства массовой информации и не создать в зале соответствующую атмосферу. Я объяснил сотрудникам Дукакиса, что мое выступление принесет пользу только в том случае, если свет в зале будет приглушен, а сотрудники предвыборного штаба кандидата сделают все, чтобы делегаты не шумели. Они также не должны много аплодировать, иначе моя речь будет продолжаться значительно дольше. Я сказал, что это, конечно, потребует больших хлопот и если команда Дукакиса не захочет этим заниматься, то я просто выступлю с пятиминутным горячим одобрением его кандидатуры.
В день выступления, 20 июля, я принес отпечатанную копию своей речи в номер люкс, где остановился Майк, и показал ее ему и сотрудникам предвыборного штаба. Я сказал им, что если произнесу всю речь в том виде, в каком ее написал, то это займет около двадцати двух минут, и если собравшиеся не будут слишком много аплодировать, уложусь в двадцатипятиминутный лимит. Я объяснил, что могу сократить речь на 25, 50 или 75 процентов, если они сочтут, что так будет лучше. Через несколько часов я позвонил, чтобы узнать, как мне, по их мнению, следует поступить. Мне сказали, чтобы я произнес речь полностью. Майк хотел, чтобы Америка знала его так же хорошо, как знал его я.
В тот вечер меня представили собравшимся, и под громкую музыку я вышел на трибуну. Когда я начал говорить, свет был приглушенным. Потом дело пошло хуже. Не успел я произнести три предложения, как освещение снова стало ярким. Каждый раз, когда я произносил имя Майка, толпа начинала реветь. Я знал, что могу сократить речь до пятиминутного варианта, но не сделал этого. Аудитория, к которой в действительности была обращена моя речь, смотрела все это по телевидению. Если я смогу не обращать внимания на отвлекающие факторы в зале, то сумею рассказать людям, сидящим дома у телевизоров, то, что им, по мнению Майка, надо услышать:
Я хочу рассказать вам о Майке Дукакисе. Поскольку Майк так быстро и так далеко продвинулся, все хотят знать, что он за человек, каким он был губернатором и каким будет президентом.
Он мой старый друг. Я хочу, чтобы вы знали мой ответ на эти вопросы и понимали, почему я считаю, что мы должны сделать Майка Дукакиса первым после Эндрю Джексона американским президентом, рожденным от родителей-иммигрантов.
Когда я стал отвечать на эти вопросы, участники съезда снова начали разговаривать друг с другом, и этот гул переходил в приветственные крики лишь тогда, когда упоминалось имя Майка. У меня было такое чувство, что эта речь — камень весом в 200 фунтов, который я тащу в гору. Как я шутил впоследствии, я понял, что дела мои плохи, когда через десять минут после начала моего выступления делегация Американского Самоа стала отпускать колкости в мой адрес.
Через несколько минут после этого телекомпании ABC и NBC тоже начали издеваться надо мной, показывая панораму зала, где участники съезда совсем меня не слушали и спрашивали, когда же я закончу свое выступление. Только CBS и радиокомпании передали всю речь без критических комментариев. Представителям прессы, освещавшим работу съезда, явно не сообщили, сколько времени отведено на мое выступление и что я старался сделать. Кроме того, я написал эту речь абсолютно неправильно. Стараясь рассказать о Майке так, чтобы меня не слишком часто прерывали аплодисментами, я выбрал для своего выступления чрезмерно разговорный стиль изложения и говорил слишком «назидательно». Было большой ошибкой считать, что я могу обращаться только к телезрителям, не учитывая, как будут воспринимать мою речь делегаты.