По иронии судьбы, учитывая мою близость к католикам, моим главным помимо музыки интересом за пределами школы с девятого класса стал орден де Моле — организация мальчиков, финансируемая масонами. Я всегда считал, что масоны и члены ордена де Моле — антикатолики, хотя и не понимал почему. В конце концов, Жак де Моле был мучеником, жившим задолго до Реформации, и погиб за свои убеждения от рук испанской инквизиции. Только во время подготовки материалов для этой книги я узнал, что католическая церковь еще в начале XVIII века осудила масонов как опасную организацию, угрожающую основам государственной власти, тогда как масоны принимают в свои ряды последователей самых разных религий, в том числе и католиков.
Цель ордена де Моле состояла в том, чтобы сплотить членов своей организации и способствовать развитию их личных и гражданских добродетелей. Мне нравился царивший там дух братства, доставляло удовольствие заучивать все части ритуалов, продвигаясь вверх до должности главного советника нашего местного отделения, и ездить на съезды штата, где кипела политическая жизнь и устраивались совместные вечеринки с «Радужными девочками» — женским аналогом нашей организации. Участвуя в выборах руководителей отделения ордена де Моле на уровне штата, я больше узнал о политике, хотя сам на эти посты не баллотировался. Самым умным человеком, которого я поддерживал на выборах главного советника штата, был Билл Эбберт из города Джонсборо. В прежние времена, когда действовала система старшинства, Эбберт мог бы стать замечательным мэром или председателем комитета Конгресса. Он был забавным, умным, жестким и столь же искусным в заключении сделок, как Линдон Джонсон. Однажды, когда Эбберт мчался по Арканзасскому шоссе со скоростью девяносто пять миль в час, его начал с сиреной преследовать автомобиль полиции штата. Машина Билла была оснащена коротковолновой радиостанцией, по которой он связался с полицией и сообщил, что в трех милях позади него произошла серьезная автомобильная авария. Полицейский автомобиль, получив это сообщение, быстро развернулся и поехал в обратную сторону, а Эбберт преспокойно помчался дальше в сторону дома. Интересно, раскусил ли полицейский этот обман?
Хотя мне нравилось быть членом ордена де Моле, я не верил, что его тайные ритуалы делали нашу жизнь более значительной. По окончании моего пребывания в ордене я не последовал за длинной вереницей выдающихся американцев, восходящей к Джорджу Вашингтону, Бенджамину Франклину и Полу Ревиру, и не стал масоном, вероятно потому, что в двадцать с небольшим лет не хотел никуда вступать. Кроме того, мне не нравилось то, что я по ошибке считал скрытым антикатолицизмом масонов, или разделение ордена на две разные ветви, в одну из которых входили белые, а в другую — чернокожие (хотя когда мне как губернатору довелось побывать на съездах членов негритянского масонства «Принс Холл», у них оказалось даже веселее, чем у тех масонов, которых я знал).
Кроме того, мне вовсе не обязательно было состоять в тайном братстве, чтобы иметь секреты. А у меня существовали свои собственные самые настоящие тайны: алкоголизм папы и его жестокость в отношении мамы. И то и другое усилилось, когда мне было четырнадцать лет и я учился в девятом классе, а моему брату исполнилось всего четыре годика. Однажды вечером папа закрыл дверь в спальню и стал кричать на маму, а затем начал бить ее. Маленький Роджер был испуган так же, как я за девять лет до этого в ту ночь, когда папа в меня выстрелил. В конце концов мысль о том, что маме больно, а Роджер напуган, стала для меня невыносимой. Я схватил клюшку для гольфа из своего мешка и распахнул дверь родительской спальни. Мама лежала на полу, а папа стоял над ней и избивал ее. Я велел ему остановиться и сказал, что, если он не прекратит, изобью его клюшкой для гольфа. Он рухнул на стул рядом с кроватью и опустил голову. Меня замутило. В своей книге мама пишет, что она вызвала полицию и папу на ночь увезли в тюрьму. Я этого не помню, но знаю, что после этого у нас долго не было никаких неприятностей. Думаю, я гордился собой, потому что защитил маму, но позже это стало расстраивать меня. Я просто не мог принять тот факт, что в целом хороший человек, пытаясь избавиться от собственной боли, может причинять страдания другому. Мне очень хотелось с кем-нибудь об этом поговорить, но никого подходящего рядом не было, и приходилось во всем разбираться самому.