Так вот, Макдугал выглядел и играл так, словно был одним из них. Он носил прическу «утиный хвост» — коротко остриженные волосы на макушке и набриолиненные длинные пряди по бокам, — а его манера исполнения был характерна скорее для рок-н-ролла, чем для джаза или свинга. В 1961 году я играл несколько хуже, чем он, но был полон решимости повысить свое мастерство. В том году мы вступили в соревнование с другими джазовыми оркестрами в Камдене на юге Арканзаса. Я должен был играть небольшое соло в медленной красивой пьесе. За его исполнение я, к своему удивлению, получил приз как «лучший лирический солист». В следующем году моя игра улучшилась настолько, что я получил место первого саксофона в сводном оркестре штата. Я занял его еще раз, уже учась в выпускном классе, когда Джо Ньюман стал лучшим ударником.
На протяжении двух последних лет учебы в средней школе я играл в джазовом трио «Три короля» с Рэнди Гудрамом, пианистом, который был на год младше меня и играл несравнимо лучше. Нашим первым ударником был Майк Хардгрейвз. У Майка не было отца, его воспитывала мать, которая часто приглашала меня и еще пару его друзей поиграть в карты. Когда я учился в выпускном классе, нашим ударником стал Джо Ньюман. Мы зарабатывали кое-какие деньги, играя на танцах, выступали на школьных мероприятиях, в том числе на ежегодном концерте эстрадных оркестров. Пьесой, которая служила нам своего рода визитной карточкой, была тема из кинофильма «Сид». У меня до сих пор хранится ее магнитофонная запись, которая и сегодня звучит неплохо, если не считать «петуха», которого я выдал в своем заключительном риффе. У меня всегда были проблемы с нижними нотами.
Руководителем нашего оркестра был Верджил Сперлин, высокий, крупный мужчина с темными волнистыми волосами и мягкими манерами. Он был неплохим руководителем оркестра и превосходным человеком. Сперлин занимался также организацией фестиваля оркестров штата, который ежегодно проводился в Хот-Спрингс и длился по нескольку дней. Он должен был разрабатывать программу выступлений оркестров, ансамблей и сольных исполнителей, которые обычно проходили в зданиях младшей и старшей средней школы. Сперлин планировал дни, время и место проведения всех мероприятий и вывешивал расписание на больших досках для объявлений. Те из нас, у кого было такое желание, могли остаться после уроков, чтобы помочь ему выполнить эту работу. Для меня это был первый значительный организаторский опыт, который впоследствии мне очень пригодился.
На фестивалях штата я завоевал несколько медалей за сольное исполнение и игру в ансамбле, а также пару медалей за дирижирование, которыми я особенно гордился. Мне нравилось читать партитуру и добиваться, чтобы оркестр играл пьесу именно так, как, по-моему, она должна была звучать. Во время моего второго президентского срока Леонард Слаткин, главный дирижер Национального симфонического оркестра в Вашингтоне, однажды предложил мне дирижировать исполнением марша Сузы «Звездно-полосатый навсегда» в Центре Кеннеди. Слаткин сказал мне, что от меня требуется лишь помахивать дирижерской палочкой более или менее в такт, а остальное сделают музыканты. Он даже предложил принести мне палочку и показать, как ее нужно держать. Когда я сказал ему, что с удовольствием это сделаю, но хотел бы сначала ознакомиться с партитурой марша, он чуть не уронил телефон. Однако палочку и партитуру все же принес. Встав перед оркестром, я очень волновался, но вот мы начали — и... пошло-поехало. Надеюсь, мистер Суза был бы доволен.
Еще одной моей попыткой проявить себя в художественном творчестве в период учебы в средней школе стало участие в спектакле «Мышьяк и старинные кружева» — фарсе о двух старых девах, которые отравляли людей и прятали их в доме, в котором жили вместе со своим ни о чем не подозревающим племянником. Я получил роль племянника, которого в снятом по этой пьесе фильме играл Кэри Грант. Роль моей подруги исполнила Синди Арнольд, высокая, очень привлекательная девушка. Спектакль имел большой успех, в значительной степени благодаря двум эпизодам, которые не были предусмотрены сценарием. В одной из сцен я должен был приподнять сиденье дивана, стоящего у окна, обнаружить под ним одну из жертв моих теток и изобразить на своем лице ужас. Я старательно репетировал эту сцену и выучил ее назубок. Однако во время премьеры, когда я приподнял сиденье, под ним оказался мой друг Ронни Сесил, который посмотрел на меня и произнес загробным голосом: «Добрый вечер!» Я начал безудержно смеяться. К счастью, моему примеру последовали и остальные. Нечто еще более забавное произошло в зрительном зале. Когда я поцеловал Синди во время нашей единственной любовной сцены, ее бойфренд, ученик выпускного класса и отличный футболист по имени Аллен Бройлз, сидевший в первом ряду, издал громкий комичный стон, и публика грохнула. Тем не менее я все же получил удовольствие от поцелуя.