В переходный период я много говорил со Строубом об ухудшении положения в России и необходимости предотвращения катастрофы. На «Ренессансном уикенде» Строуб и его жена Брук, которая во время предвыборной кампании полный рабочий день трудилась в штабе Хиллари и должна была возглавить программу для сотрудников Белого дома, вместе со мной совершали пробежки трусцой по пляжу в Хилтон-Хеде. Мы хотели поговорить о России, однако тренер нашей группы, олимпийский чемпион по бегу с препятствиями Эдвин Мозес, задал такой быстрый темп, что я не мог успевать за другими и одновременно разговаривать. Когда мы встретили Хиллари, которая вышла на утреннюю прогулку, у нас троих появился предлог, чтобы перейти на более медленный темп и пообщаться. Президент Буш находился в Москве для подписания вместе с Ельциным договора СНВ-2. Это была хорошая новость, однако, как и все прогрессивное, что делал Ельцин, договор встретил сильную оппозицию в Думе. Я сказал Строубу, что ситуация в России меняется настолько быстро, что мы не можем придерживаться полностью оборонительной стратегии. Мы должны помочь укрепить и ускорить позитивные сдвиги, особенно те, которые будут способствовать улучшению состояния российской экономики.
Однажды вечером в феврале я пришел домой к Строубу, чтобы повидать его семью и поговорить о России. Он рассказал мне об одной недавней встрече с Ричардом Никсоном, во время которой бывший президент призвал нас оказать Ельцину активную поддержку. Комплексная программа помощи в размере 24 миллиардов долларов, о которой президент Буш объявил весной предыдущего года, не дала результата, поскольку международные финансовые институты отказались предоставлять эти средства, пока Россия не перестроит свою экономику. Нам надо было немедленно что-то предпринять.
В начале марта мы с Ельциным договорились 3-4 апреля встретиться в Ванкувере, в Канаде. 8 марта Белый дом посетил Ричард Никсон, лично призвавший меня поддержать Ельцина. После краткой встречи с Хиллари и Челси, во время которой он напомнил им, что был воспитан как квакер и что его дочери, как и Челси, учились в школе «Сидуэлл френдс», Никсон перешел к делу, заявив, что меня будут помнить как президента скорее благодаря тому, что я сделал для России, чем благодаря моей экономической политике. Позже в тот же вечер я позвонил Строубу, чтобы сообщить о разговоре с Никсоном и снова подчеркнуть, насколько важно принять в Ванкувере определенные решения о помощи России, которые в июне могли бы получить существенное развитие на ежегодном саммите «Большой семерки» в Токио. В течение всего марта, получая новую информацию от нашей внешнеполитической команды, а также от Ларри Саммерса и Дэвида Липтона, его заместителя в Министерстве финансов, я призывал их мыслить и действовать масштабнее.
Тем временем в Москве Дума старалась ограничить полномочия Ельцина и поддержать бесплодную инфляционную политику Центрального банка России. 20 марта Ельцин нанес ответный удар, выступив с речью, в которой объявил, что 25 апреля будет проведен общенародный референдум, чтобы определить, кто правит страной: он или Дума. До референдума его президентские указы должны были оставаться в силе, что бы ни предпринимала Дума. Я смотрел выступление российского президента по одному из двух телевизоров, находившихся в моей личной столовой, расположенной рядом с Овальным кабинетом. По другому телевизору показывали турнир по баскетболу Национальной ассоциации студенческого спорта между арканзасской командой «Рейзорбэкс» и командой Университета Св. Иоанна. Я следил, как разворачиваются и те, и другие события.
Между мною и членами всей моей внешнеполитической команды разгорелся спор о том, как мне следует отреагировать на речь Ельцина. Все они предупреждали, что следует проявить сдержанность, поскольку Ельцин близок к превышению границ своей конституционной власти и может потерпеть поражение. Я был с ними не согласен. Ельцин вел борьбу всей своей жизни против ортодоксальных коммунистов и других реакционеров. Он решил обратиться к народу, призвав его выразить свою волю на референдуме. Меня не волновал риск, связанный с возможным поражением Ельцина. Я напомнил своей команде, что сам тоже не раз проигрывал. Мне не хотелось перестраховываться, и я поручил Тони Лэйку подготовить проект заявления, в котором выражалась решительная поддержка российскому президенту. Когда Тони представил мне документ, я сделал его тон еще более твердым и передал журналистам. В этом случае я поступил так, как подсказывала мне моя интуиция, и сделал ставку на то, что Россия поддержит Ельцина, сделав правильный исторический выбор. Мой оптимизм подкрепила неожиданная победа до того момента проигрывавшей команды баскетболистов из Арканзаса.