В своей речи на церемонии вручения дипломов в Мичиганском университете 5 мая я обратился не только к выпускникам, но и к участникам вооруженных групп, множество которых активно действовали в отдаленных сельских районах штата Мичиган. Я сказал, что мне известно, что большинство участников таких групп, надевая по выходным военную униформу и занимаясь военными упражнениями, не нарушают закон, и я выразил признательность тем из них, кто осудил взрыв в Оклахома-Сити. Но потом я резко осудил тех, кто не ограничивается словами, а одобряет акты насилия против офицеров полиции и других правительственных служащих, сравнивая себя с колониальной милицией, хотя та, подчеркнул я, «в действительности боролась за демократию, против которой сегодня выступают эти экстремисты».
В следующие несколько недель в своих выступлениях я не только осуждал тех, кто оправдывал насилие, но и призывал всех американцев, включая ведущих ток-шоу, тщательно взвешивать свои слова, чтобы не заронить семена насилия в души не слишком устойчивых в психическом отношении людей.
События в Оклахома-Сити побудили миллионы американцев переоценить свои собственные слова и отношение к правительству и тем людям, взгляды которых отличаются от их собственных. В результате начался медленный, но неуклонный процесс отказа от порицания всех и вся, доминировавшего в нашей политической жизни в последнее время. Экстремисты и люди, зараженные ненавистью, никуда не исчезли, но теперь они были вынуждены не нападать, а обороняться и до конца моего президентского срока так и не вернули себе влияния, которое имели до того, как Тимоти Маквей в своей демонизации правительства вышел за пределы нормального человеческого поведения.
Во вторую неделю мая я снова взошел на борт президентского самолета «ВВС-1», чтобы лететь в Москву на празднование 50-й годовщины окончания Второй мировой войны в Европе. Хотя туда должны были прибыть также Гельмут Коль, Франсуа Миттеран, Джон Мейджор, Цзян Цзэминь и другие зарубежные лидеры, мое решение участвовать в этих торжествах встретило возражения, поскольку Россия вела кровавую войну против сепаратистов в Чечне — республике, где преобладало мусульманское население. Потери среди мирных жителей росли, и большинство внешних наблюдателей считало, что Россия необоснованно применяет силу и не прилагает достаточных усилий для разрешения конфликта путем переговоров.
Я отправился в эту поездку, потому что наши страны были союзниками во время Второй мировой войны, которая унесла жизни каждого восьмого жителя Советского Союза: 27 миллионов человек погибли в боях, от болезней, голода и холода. Теперь мы снова были союзниками, и наше сотрудничество стало существенным условием экономического и политического прогресса России, обеспечения безопасности и уничтожения ядерного оружия, планомерного расширения НАТО и претворения в жизнь программы «Партнерство ради мира», борьбы против терроризма и организованной преступности. Наконец, нам с Ельциным нужно было решить два непростых вопроса: первый из них касался помощи России в развитии ядерной программы Ирана, а второй — расширения НАТО, которое нужно было спланировать таким образом, чтобы вовлечь Россию в программу «Партнерство ради мира» и не допустить поражения Ельцина на президентских выборах 1996 года.
Девятого мая я вместе с Цзян Цзэминем и другими главами государств стоял на Красной площади и наблюдал за парадом, в котором участвовали ветераны войны: они маршировали плечом к плечу и часто поддерживали друг друга, чтобы не упасть, поскольку для многих из них этот парад в честь матери-России, очевидно, был последним. На следующий день после участия в праздничных торжествах мы встретились с Ельциным в Екатерининском зале московского Кремля. Я начал с Ирана, напомнив Ельцину, что мы вместе работали над обеспечением вывоза ядерного оружия с территории Украины, Беларуси и Казахстана, — теперь нам необходимо воспрепятствовать тому, чтобы его обладателями стали государства, представляющие потенциальную угрозу для обеих наших стран, такие как Иран. Ельцин был подготовлен к моему заявлению: он тут же ответил, что Россия не будет продавать Ирану центрифуги для обогащения урана, и предложил обсудить вопросы, касающиеся продажи реакторов, которые Иран обещал использовать только в мирных целях, на комиссии Гор-Черномырдин. Я согласился на предложение Ельцина с условием, что он публично пообещает, что Россия не будет поставлять Ирану ядерные технологии, которые могут быть использованы в военных целях. Борис согласился, и мы пожали друг другу руки. Мы также договорились прислать наших наблюдателей на российские заводы по производству биологического оружия в августе — это должно было стать частью осуществляемых нами мер по снижению угрозы распространения биологического и химического оружия.