Во время моей встречи с Мушаррафом я понял, почему он сумел пробиться наверх в условиях сложной и часто склонной к насилию политической культуры Пакистана. Безусловно, это был умный, сильный и изобретательный человек. Я считал, что, если Мушарраф решит идти по мирному и прогрессивному пути, у него будут хорошие шансы добиться успеха, но сказал ему, что, если он не будет бороться против террора, тот в конце концов разрушит Пакистан изнутри.
Как сказал мне Мушарраф, он не думает, что Шариф будет казнен, но уклонился от ответов на другие вопросы. Я знал, что он все еще пытается укрепить свои позиции и испытывает серьезные трудности. Впоследствии Шариф был освобожден и отправлен в ссылку в Джедду, Саудовская Аравия. Когда Мушарраф после 11 сентября 2001 года начал серьезное сотрудничество с Соединенными Штатами в борьбе против терроризма, это был для него рискованный курс. В 2003 году он пережил два покушения с интервалом всего в несколько дней.
На пути домой после остановки в Омане для встречи с султаном Кабусом наша делегация вновь собралась на борту президентского самолета, и мы полетели в Женеву, где я должен был встретиться с президентом Асадом. Наша команда работала над тем, чтобы Барак сделал конкретные предложения Сирии и передал их через меня. Так же, как и сирийцы, я знал, что они не будут окончательными, но надеялся, что Израиль в конце концов проявит такую же гибкость, какую сирийцы продемонстрировали в Шепердстауне, и мы все же сумеем заключить соглашение, но этого не произошло.
Во время нашей время встречи Асад был дружелюбен. Я подарил ему синий галстук с красным профилем льва, потому что таково значение его имени в переводе на английский. Участников встречи было немного: Асада сопровождали премьер-министр Шараа и Бутейна Шаабан, а меня — Мадлен Олбрайт, Деннис Росс и сотрудник Национального совета безопасности Роб Мэлли, который вел протокол. После краткого обмена любезностями я попросил Денниса развернуть карты, которые изучал, готовясь к нашей встрече. По сравнению с позицией, заявленной в Шепердстауне, Барак теперь соглашался на более узкую полосу земли вокруг Тивериадского озера — 400 метров (1312 футов), сокращение числа персонала на радиолокационной станции и более быстрый вывод израильских войск. Асад даже не дал мне договорить. Он был очень взволнован и, отказавшись от обещаний сирийцев в Шепердстауне, сказал, что не отдаст ни пяди земли и хочет иметь возможность, сидя на берегу озера, болтать ногами в воде. Мы два часа пытались уговорить его, но безуспешно. Непреклонная и жесткая позиция Израиля на переговорах в Шепердстауне и публикация рабочих документов в израильской прессе скомпрометировали Асада, и он перестал нам верить. Кроме того, еще больше ухудшилось его здоровье, о чем я не был заранее предупрежден.
Барак сделал приемлемое предложение; если бы он поступил подобным образом в Шепердстауне, соглашение уже могло быть подписано. Теперь Асад сосредоточил свои усилия на том, чтобы сделать своего сына наследником, и, очевидно, решил, что еще один раунд переговоров, какими бы ни были предложенные условия, подвергнет его неприемлемому риску. Менее чем за четыре года я стал свидетелем того, как заключение мира между Израилем и Сирией срывалось три раза: сначала это произошло из-за атак террористов в Израиле и поражения Переса на выборах в 1996 году, потом Израиль отверг предложения Сирии в Шепердстауне, и, наконец, Асад задумался над тем, что произойдет в случае его смерти. После того как мы расстались в Женеве, я уже больше никогда его не видел.
В тот же самый день, набрав 52,5 процента голосов в первом туре, Владимир Путин был избран президентом России. Я позвонил, чтобы поздравить его, и, уже повесив трубку, подумал: Путин — достаточно жесткий человек и сумеет удержать Россию от распада; надеюсь, он окажется достаточно мудрым, чтобы найти разумное решение чеченской проблемы, и будет достаточно привержен демократии, чтобы сохранить ее. Вскоре Путин начал энергично действовать, и Дума ратифицировала СНВ-2 и Договор о всеобщем и полном запрещении испытаний ядерного оружия. Теперь даже российская Дума в вопросах контроля над вооружениями оказалась более прогрессивной, чем Сенат США.