Я выбрал два наиболее интересных курса — семинарские занятия по международному праву и коллоквиум по истории Европы. Доктор Уильям О’Брайен, читавший курс международного права, разрешил мне написать работу, посвященную проблеме отказа от воинской службы по убеждениям и анализу призывной системы в Америке и других странах, а также законодательных и философских основ удовлетворения права на отказ от воинской службы. Я доказывал, что основания для отказа от воинской службы не должны ограничиваться лишь религиозными убеждениями, поскольку неприятие насилия проистекает не из теологической доктрины, а из личного отношения к воинской службе. Из этого вытекало, что, хотя оценка индивидуальных мотивов является довольно сложной процедурой, правительство должно предоставлять освобождение от воинской службы во всех случаях, когда заявление делается искренне. Прекращение призыва на военную службу в 1970-е годы поставило важность этой моей работы под вопрос.
На коллоквиуме по истории речь шла главным образом о развитии европейской научной мысли. Руководил им профессор Хишам Шараби, выходец из Ливана, блестящий, всесторонне образованный ученый, страстно преданный делу борьбы палестинского народа. Курс, рассчитанный на четырнадцать недель в семестр, насколько я помню, посещало четырнадцать студентов, собиравшихся раз в неделю на два часа. Набор рекомендованных книг был одинаков для всех, однако на каждом занятии за обсуждение отвечал кто-то один, делая десятиминутный доклад, посвященный книге данной недели. Форма этого доклада могла быть любой — резюме, изложение центральной идеи книги или обсуждение ее наиболее интересных аспектов, — но выходить за временные рамки никто не имел права. Шараби был уверен, что, если вы не справились с задачей, значит, не поняли прочитанного, и строго следил за соблюдением этого правила. Исключение он сделал лишь однажды — для студента, специализировавшего в области философии. Это был первый известный мне человек, употреблявший слово «онтологический», которое, как я думал, означало что-то из сферы медицины. Выступление этого студента заняло намного больше десяти минут, а когда он наконец выдохся, Шараби посмотрел на него своими большими выразительными глазами и сказал: «Будь у меня пистолет, я бы тебя пристрелил». Ни больше ни меньше. Я представлял книгу Йозефа Шумпетера «Капитализм, социализм и демократия». Не знаю, насколько удачным было мое выступление, но я старался говорить простыми словами и, хотите верьте, хотите нет, уложился в девять с небольшим минут.
Большая часть осени 1967 года ушла на подготовку к ноябрьской конференции по проблемам Атлантического сообщества (CONTAC). Поскольку я был председателем девяти семинаров CONTAC, в мои обязанности входило размещение делегатов, распределение тем докладов и поиск экспертов для заседаний, число которых достигало восьмидесяти одного. Джорджтаун приглашал студентов из Европы, Канады и США на цикл семинаров и лекций, на которых анализировались проблемы, стоящие перед сообществом. Мне уже доводилось принимать участие в такой конференции двумя года раньше, и тогда сильнейшее впечатление на меня произвел один курсант Уэст-Пойнта — Уэс Кларк, выходец из Арканзаса, лучший учащийся и стипендиат Родса. В то время у нас были довольно напряженные отношения с некоторыми европейскими странами, выступавшими против войны во Вьетнаме, однако из-за значения НАТО для европейской безопасности во времена холодной войны, о серьезной конфронтации речь, конечно, не шла. Конференция прошла с большим успехом, в немалой степени благодаря хорошему подбору участников.
В конце осени папе опять стало хуже. Опухоль увеличивалась, и было очевидно, что ее рост не остановит никакое лечение. Какое-то время он провел в больнице, но ему хотелось умереть дома. Он убедил маму, что не стоит отрывать меня от учебы, поэтому они не сразу сообщили мне о его состоянии. Однажды папа сказал: «Пора». Мама послала за мной, и я тут же приехал домой. Я знал, как плох папа, и лишь надеялся, что он узнает меня и я смогу сказать ему, что люблю его.
К тому времени, когда я приехал, он поднимался с постели только для того, чтобы добраться до ванной, да и то с посторонней помощью. Папа сильно похудел и был очень слаб. Каждый раз, когда он пытался встать, его колени подгибались; он походил на марионетку, управляемую нетвердой рукой. Ему, похоже, нравилось, когда мы с Роджером ему помогали. Все, что я теперь мог сделать для него, — это проводить до туалета и обратно. Он относился к происходящему с юмором, посмеиваясь и приговаривая: «Ну и влип же я, поскорее бы все это закончилось». Когда папа ослаб настолько, что уже не мог ходить даже с посторонней помощью, ему пришлось пользоваться судном. Его страшно раздражала необходимость проделывать эту процедуру на глазах у добровольных сиделок — подруг матери, предложивших ей свою помощь.