Первый чернокожий игрок высшей лиги, Джеки Робинсон, увековеченный в Национальной галерее славы бейсбола, отказался помогать Рокфеллеру, сочтя список республиканских кандидатов «расистским». Последователь Мартина Лютера Кинга-младшего, преподобный Ральф Абернати, вместе с активистами кампании в помощь беднякам отправился из Вашингтона в Майами-Бич в надежде воздействовать на участников съезда республиканцев. Однако платформа Никсона, его выступления и ориентация на ультраконсерваторов обескуражили их. После выдвижения Агню мирная демонстрация против бедности превратилась в бунт. Была вызвана Национальная гвардия, и все пошло по предсказуемому сценарию: слезоточивый газ, побоища, грабежи и поджоги. Результат — трое убитых чернокожих, трехдневный комендантский час, 250 арестованных, которых позднее отпустили под влиянием раздававшихся в адрес полиции обвинений в жестокости. Беспорядки лишь укрепили позиции Никсона, предлагавшего лозунг «закон и порядок» так называемому молчаливому большинству Америки, напуганному увиденным, которое воспринималось им как разрушение самой основы американской жизни.
Произошедшее в Майами было лишь прелюдией к тому, с чем демократы столкнулись в Чикаго во второй половине месяца. В первых числах августа Ал Лоуэнштейн вместе с другими продолжал искать альтернативу Хамфри. Маккарти все еще не сдавался, хоть и потерял реальные шансы на победу. 10 августа сенатор Джордж Макговерн объявил о выдвижении своей кандидатуры, явно рассчитывая на поддержку сторонников Роберта Кеннеди. Тем временем в Чикаго прибывали молодые люди, выступавшие против войны. Одни из них жаждали настоящих беспорядков; другие намеревались протестовать мирно — в числе последних были и члены Международной партии молодежи — иппи, которые планировали «контркультурные» «фестивали жизни» с большим количеством марихуаны, а также Национальный комитет по мобилизации, ориентированный на более традиционные формы протеста. Однако мэр Ричард Дейли решил не давать им такой возможности: он привел полицию в состояние боевой готовности, попросил губернатора прислать Национальную гвардию и приготовился к самому худшему.
Двадцать второго августа было омрачено первой жертвой: полицейские застрелили семнадцатилетнего индейца, который, по их словам, первым начал стрелять в них недалеко от парка Линкольна, где каждый день собиралась толпа. Два дня спустя тысяча демонстрантов отказалась подчиниться требованию властей и покинуть парк на ночь. Сотни полицейских набросились на них с дубинками, в ответ полетел град камней и проклятий. Все это показывали по телевидению.
Именно таким я увидел Чикаго. Зрелище было сюрреалистическим. Я ехал в Шривпорт, штат Луизиана, с Джеффом Дуайром, женихом моей мамы. Джефф был необычным человеком: ветеран Второй мировой войны, участник боевых действий в Тихоокеанском регионе, он, выбрасываясь с парашютом из подбитого самолета, постоянно распарывал себе живот, приземляясь на коралловые рифы. Он также был отличным плотником, ловким обольстителем и владел салоном красоты, куда моя мама ходила делать прическу (работая парикмахером, он окончил колледж). А еще Дуайр играл в футбол, работал инструктором по дзюдо, был строителем, продавцом ценных бумаг и оборудования для нефтедобычи. Джефф расстался с женой, от которой у него было три дочери. Помимо всего прочего в 1962 году он отсидел девять месяцев в тюрьме за мошенничество с ценными бумагами.
В 1956 году Дуайр привлек 24 тысячи долларов для компании, которая намеревалась снимать фильмы о ярких личностях Оклахомы, включая гангстера по имени Притти Бой Флойд. Прокурор пришел к заключению, что компания потратила деньги сразу, как только их получила, и не имела ни малейшего намерения снимать фильмы. Джефф утверждал, что, поняв, с кем связался, сразу же вышел из дела, но было поздно. Я уважаю его за то, что он рассказал мне обо всем этом вскоре после нашего знакомства. Не знаю, что произошло на самом деле, но мама относилась к нему очень серьезно и хотела нас познакомить, поэтому я согласился поехать с ним на несколько дней в Луизиану, где у него были дела с компанией по производству сборных домов. В Шривпорте, консервативном городке, расположенном на северо-западе Луизианы недалеко от границы с Арканзасом, выходила одна ультраправая газета, каждое утро приводившая меня в замешательство своим освещением событий, о которых я накануне узнавал из выпусков вечерних новостей. Эти события были из ряда вон выходящими, и я часами не мог оторваться от телевизора, отвлекаясь лишь на то, чтобы раз-другой пройтись да перекусить с Джеффом. Я чувствовал себя изолированным от всего мира. Я не разделял позиций ни бесчинствовавшей молодежи, ни мэра Чикаго с его жесткой тактикой, ни его сторонников, среди которых было большинство людей, среди которых я вырос. И я очень переживал из-за того, что моя партия и дело, за которое она боролась, разваливаются у меня на глазах.