Мое собственное будущее стало еще более неопределенным, когда мой друг Фрэнк Аллер, стипендиат Родса, учившийся в Куинз-Колледже, отделяемом от Юнива только Хай-стрит, получил повестку из призывной комиссии своего родного города Спокана, штат Вашингтон. Он сообщил мне, что собирается поехать домой с намерением предупредить родителей и свою девушку о своем решении отказаться от военной службы и остаться в Англии на неопределенное время, чтобы избежать тюремного заключения. Фрэнк изучал Китай, хорошо знал Вьетнам и считал нашу политику одновременно ошибочной и аморальной. Он, кроме того, был порядочным юношей из среднего класса, любящим свою страну. Фрэнк очень страдал, оказавшись перед этим непростым выбором. Мы вместе со Строубом Тэлботтом, жившим на той же улице, в Модлин-Колледже, старались утешить и поддержать его. Фрэнк, будучи добрым по натуре и зная, что мы, как и он, были против войны, пытался, в свою очередь, утешить нас. Особенно настойчиво он убеждал меня. По его мнению, у меня, в отличие от него, были способности и желание, необходимые для того, чтобы сделать политическую карьеру, поэтому мне не следовало уклоняться от призыва, ставя тем самым крест на своем будущем. Его великодушие лишь усиливало во мне чувство вины, что показывают пронизанные болью записи на страницах моего дневника. Фрэнк делал меня слабее, чего я никак не мог себе позволить.
Девятнадцатого декабря мой самолет, несмотря на жуткий снегопад, приземлился в Миннеаполисе, где я должен был вновь встретиться с Энн Маркузен. Она приехала домой из Мичиганского университета, где готовилась получить степень доктора философии, и пребывала в состоянии не меньшей неопределенности относительно своего и нашего будущего, чем я сам. Я любил ее, но в тот период своей жизни был слишком неуверен в завтрашнем дне, чтобы связывать себя какими-либо обязательствами.
Домой я улетел 23 декабря. Сюрприз удался: мама плакала не переставая. Они с Джеффом и Роджером радовались предстоящей свадьбе и были счастливы настолько, что даже не обратили внимания на перемену в моей внешности — длинные волосы. Рождество было веселым, несмотря на отчаянные усилия двух маминых подруг, убеждавших меня отговорить ее от брака с Джеффом. Я отнес четыре желтые розы на могилу папы и помолился о том, чтобы его родственники поддержали маму и Роджера в их стремлении устроить свою жизнь. Мне нравился Джефф Дуайр. Он был неглуп, трудолюбив, хорошо относился к Роджеру и, без сомнения, любил мою мать. Я поддерживал их желание пожениться, полагая, что «даже если все скептически настроенные доброжелатели и злобные недоброжелатели правы насчет Джеффа и мамы, их союз вряд ли окажется более неудачным, чем все предыдущие союзы каждого из них».
На некоторое время я забыл о волнениях 1968 года, взорвавшего нашу страну и пошатнувшего позиции демократической партии; года, когда консервативный популизм вытеснил популизм прогрессивный и стал доминирующей политической силой в нашей стране; когда закон, порядок и сила начали связываться с республиканцами, а демократы стали ассоциироваться с хаосом и слабостью, с оторванной от жизни, потакающей своим желаниям элитой; года, который привел к власти Никсона, за которым последовали Рейган, Гингрич и Джордж У. Буш. Ответная реакция среднего класса оказала огромное влияние на американскую политику и изменила ее направление в оставшиеся десятилетия века. «Уотергейт» потряс новый консерватизм, но не уничтожил его. Поддержка правой идеологии в обществе в результате усиления экономического неравенства, разрушения окружающей среды и социального размежевания уменьшилась, но не исчезла. Как только собственная неумеренность начинала угрожать консервативному движению, оно тут же давало обещание стать «более мягким и покладистым», «более сострадательным», не переставая обвинять демократов в слабости ценностей, недостатке характера и воли. И этого оказалось достаточно, чтобы выработать у части белых избирателей из среднего класса абсолютно предсказуемую, почти «павловскую» реакцию, позволяющую добиться победы. Конечно, на самом деле все было не так просто. Иногда критика демократов со стороны консерваторов была вполне обоснованной, кроме того, всегда существовали умеренные республиканцы и добропорядочные консерваторы, которые сотрудничали с демократами, чтобы сообща добиться некоторых перемен к лучшему.
Тем не менее именно кошмары 1968 года сформировали ту арену, на которой пришлось сражаться мне и всем остальным прогрессивным политикам. Кто знает, останься Мартин Лютер Кинг-младший и Роберт Кеннеди в живых, возможно, все было бы по-другому. Воспользуйся тогда Хамфри информацией о вмешательстве Никсона в парижские мирные переговоры, все, может быть, обернулось бы иначе. А может, и нет. Как бы то ни было, те из нас, кто верил в победу добра над злом в 1960-х, по-прежнему продолжают борьбу, вдохновляемые образами героев и мечтами нашей юности.