Он отрицательно помотал головой:
– Очень редко Игорь играет, но он всегда проигрывает, поэтому ему не интересно. Косой неплохо играет, но ему не нравится тратить время на игру. Ну так что, будешь играть?
– Я не умею.
– Я научу.
– Как-нибудь в другой раз.
Он кивнул и молча заскользил взглядом по доске. Я подошла к столику и села за противоположный край. Я рассматривала Влада, пока тот был погружен в свои мысли. Он был одет в шелковые пижамные штаны и длинный халат из того же черного шелка. Он по – прежнему коротко стриг волосы, хотя с длинными он мне нравился больше. Три тонких шрама на щеке слабо белели, и были больше похожи на белую татуировку, нежели на следы лап разъяренного медведя. Выглядело очень красиво, но я поймала себя на мысли, что слишком уж привыкла к тому, что он такой, и теперь то, что другие воспринимали, как нечто совершенно неземное, удивительное и неповторимое, я принимала, как само собой разумеющееся. Теперь ни форма его губ, ни руки, ни цвет глаз не вызывали во мне благоговейного трепета, а стали неотъемлемой частью Влада, так же, как скверный характер и постоянное желание делать гадости. Все это слилось для меня в единый монолит, и уже трудно было понять, что из этого было более важным, а что менее, что именно из всего этого делало его таким, какой он получается в общем и целом.
– Слушай, Влад, а почему ты до сих пор не женился?
– Тебя надо спросить, – пробубнил он еле слышно, не отрывая взгляда от доски.
– Нет, я серьезно? Кроме меня есть бессчетное количество женщин и девушек гораздо лучше меня…
– Даже не представляешь, насколько лучше, – продолжал он бубнить.
– Тем более! Почему бы тебе не выбрать себе кого-то из их числа? Ведь тебе уже…
Тут я попыталась сесть поудобнее, для чего попыталась хитро завернуть ногу, которая соскользнула и одним точным движением толкнула одну из ножек стола. Шахматные фигурки с тихим стуком посыпались на пол, а сама шахматная доска сдвинулась на самый край. Влад инстинктивно дернулся, наверное, пытаясь спасти партию, но потом безвольно расслабил руки, глядя на то, что осталось от игры. Он выдохнул и поднял на меня глаза. Я застыла в ожидании неизбежного, но его не последовало. Влад обреченно отодвинул стол в сторону и, собирая фигурки, тихо сказал:
– Наверное, потому что никто из этих замечательных, умных, великолепных женщин не может сделать вот так, – и он указал жестом на пол.
– Прости, пожалуйста, – прошептала я. – Я помогу.
Я принялась помогать Владу собирать шахматные фигурки, а тот продолжал говорить:
– Есть теория, согласно которой человека необратимо влечет к саморазрушению. Очевидно… – он потянулся за фигуркой, которая убежала дальше всех, подобрал ее и поставил на стол. – Моя тяга к саморазрушению сильнее, чем у других людей, а потому… – он сгреб рукой все остальные фигурки и аккуратно высыпал их на столик. При этом голос его был спокойным и немного обреченным, но не злым, – Найдя самый сильный источник хаоса во всех вселенных, я неизбежно подписал себе пожизненный приговор.
Все фигуры были собраны и беспорядочно стояли на столе. Он уселся на прежне место и посмотрел на меня. Он не говорил ни слова, лишь смотрел на меня и думал о том, что только что сказал. Я тоже думала об этом, и у меня появился совершенно справедливый вопрос:
– Это значит, что я тоже обязана остановить свой выбор на тебе?
Он ухмыльнулся, и его губы разошлись в очаровательной улыбке:
– Ты никому ничем не обязана.
– То есть, я могу выбрать любого другого человека?
– Конечно, можешь, – кивнул он и улыбка исчезла.
– А как ты отнесешься к этому?
– Скажу «Совет да любовь» и начну новую партию.
– С другой девушкой?
– В шахматы, Валерия. Новую шахматную партию. Пойдем, я провожу тебя в твою комнату, – сказал он, поднимаясь. Я поднялась следом, собираясь задать еще миллион и один неудобный вопрос на тему нашей личной жизни, которая никак не складывалась, но меня остановило неприятное чувство внутри. Чувство, что я его предаю. Вот прямо здесь и сейчас я творю что-то совершенно неприятное ему, и нет в этом никакой необходимости. Я делаю это из простого любопытства. И мне стало не по себе. Хотелось извиниться, но, в общем-то, не за что. Ничего страшного я не сказала, наоборот, все, что я сказала – честность, такая, какая она есть. Так почему же мне так хочется попросить прощения?
К моей комнате мы шли молча, но мне нравилось молчать рядом с ним. Это было странно, потому что обычно мы всегда говорили о чем-то, а тут, шли, каждый в своих мыслях и при этом было ощущение полной совместимости. Может, пока мы выпутывались из переделок, откладывая нашу любовь «на потом», мы проскочили какой-то важный период развития наших отношений, и теперь, как это нередко бывает, наша любовь превратилась в дружбу?