Ольга, увидев его, залилась таким красивым розовым румянцем, что я от умиления чуть не запищала. Влюбленность ее была такой нежной, что казалось чем-то эфемерным, чем-то неземным, совершенно бестелесным, не привязанным ни к каким физиологическим потребностям нашего грязного, пошлого тела. Эта была искренняя, концентрированная, дистиллированная влюбленность души. Но тут Влад заговорил с такой небрежностью, что мне захотелось врезать ему:
– Ольга не красней, а то щеки сгорят. Не видела мою книгу заклинаний?
– Она на полке. Там, где словари, – тихо сказала она.
Влад обошел меня и подошел к книжному стеллажу. Пока он выискивал нужную ему книгу, Ольга украдкой смотрела на него с такой нежностью, словно в нем вся вселенная и еще чуточку больше. Она краснела все сильнее и время от времени то закусывала губу, то поправляла идеально уложенные волосы. Руки ее сплетались и расплетались, а глаза нежно осматривали каждую линию высокого, стройного тела. В ее взгляде не было жадности, свойственной опытным женщинам, лишь трепетное восхищение. Господи, я отдала бы многое, лишь бы вспомнить это чувство. Хоть немного того трепета, что когда-то жил и во мне, немного огня, который жжется, но делает тебя такой живой. Как мне не хватает изводящей нутро тоски по тому, что кажется таким недоступным. Я рядом с ней почувствовала себя еще более пустой, чем всегда, и черная дыра завертелась во мне с новой силой.
– Нашел, – сказал Влад. Он быстро прошагал мимо меня и бросил короткое, – Идем.
Я посмотрела на Ольгу и сказала:
– Еще увидимся?
Она кивнула и улыбнулась.
Я повернулась и пошла следом за Владом, и когда мы отошли на приличное расстояние, я зашипела, как кобра:
– Ну ты и болван! Зачем ты так с ней?
– Как? – удивился Влад.
– Грубо. Грубо и бестактно!
– А… С ней только так и надо, а то начинает воображать невесть что. По-хорошему я уже пробовал. Поверь мне, результат гораздо хуже.
– Может, и так, да вот только это далеко не самый лучший из вариантов.
– Предложи свой. Валерия, ты все рвешься судить, ничего не понимая в том, что судишь. Нет других вариантов. Да и вообще, сейчас не об Ольге речь.
Мы подошли к дверям лаборатории, и вот они-то уже были закрыты, причем не просто так, а на волшебное заклинание. Влад быстро пробормотал что-то себе под нос и, с тихим щелчком, две тяжелые створки из резного белого мрамора послушно разошлись в разные стороны, впуская нас внутрь. Он подтолкнул меня в спину, заставляя идти быстрее, прошел за мной следом, и когда мы оба были в кабинете, закрыл двери и, немного подумав, наложил запирающее заклятье.
– А это еще зачем? – возмутилась я.
– Так, на всякий случай. Вдруг тебе что-нибудь романтичное в голову взбредет.
– Не взбредет.
– Вдруг взбредет мне?
– Не взбредет, – повторила я.
– Ладно… – протянул он, задумчиво глядя на меня и как всегда, в минуты, когда он о чем-то задумывался, он тер рукой подбородок.
– Открывай, давай.
Влад вздохнул:
– Не могу.
– Почему? Ты вообще никогда раньше не закрывал двери. А теперь-то с чего?
– С того, Валерия, что лаборатория не просто так зовется лабораторией. Здесь слишком много того, что нельзя бездумно оставлять у всех на виду. Кто-то может взять по ошибке или из любопытства.
– Взять – что?
– А вот это я и собирался тебе показать.
И тут я увидела в нем того самого Влада, который жил в крохотной деревянной лачуге. Тот Влад варил зелья из собранных собственными руками трав и фанатично мечтал изменить этот мир, всем сердцем желая постичь тайны, хранящиеся в невзрачных травках и корешках. Тот Влад был чист и непорочен, и мысли его были великими, прекрасными в своей безграничности и простоте. Изменить вселенную, скроить по собственным лекалам ткань настоящего, чтобы увидеть нечто новое и неповторимое в будущем. Сейчас, как и тогда, глаза Влада сверкали, словно два темно-синих сапфира, подсвеченных изнутри светом азарта. Как и тогда движения его стали отрывистыми и немного лихорадочными, но по – прежнему собранными и точными. Весь он был, как заведенная пружина, и это чувство передавалось мне по воздуху, как радиоволна.
– Как тебе моя лаборатория?
Лаборатория представляла собой точную копию кабинета, только без камина и ковра с низким столиком. Огромные панорамные окна, во всю переднюю стену, были темными, словно из черного стекла и не пропускали свет, но сквозь них отчетливо просматривались горы, солнце и даже облака, бегущие по небу. Все было видно очень четко, но в темных тонах, как сквозь солнечные очки. Темнота здесь еле-еле разбавлялась светильниками в стенах, но даже этот свет был сильно приглушен. Здесь тоже был огромный стеллаж, доверху забитый книгами, но слева не было письменного, а был длинный, узкий стол, уставленный колбами, пробирками, мензурками и прочей лабораторной посудой. Стол, стоящий прямо перед нами, был аккуратно прибран, но места на нем катастрофически не хватало, даже с учетом того, что он был очень большой. Тут лежали книги, бумаги, измерительные приборы, названия и назначения которых, я не могла и предположить, небольшие лампы, карандаши и ручки, увеличительные стекла и даже электронный микроскоп, массивный и современный. Изобилие предметов сбивало с толку, но были две вещи, которые бросались в глаза на фоне всего этого великолепия. Они и стояли отдельно, но приковывали к себе взгляд не из-за обособленности. Просто они светились. В темной лаборатории их мягкий свет завораживал и притягивал к себе. Первой вещью был крохотный осколок кристалла, того, что я видела в лесу. Оказывается,он светится, чего не видно при дневном свете. Днем кажется, что он отражает свет, а на самом деле свет исходит из него. Темно-малиновый, он кажется совсем безобидным и, глядя на него, никогда не скажешь, что от него столько проблем. Кристалл стоял на отдельной подставке, а рядом с ним – вторая вещь – отдельный деревянной поддон, на котором стояли крохотные бутылочки граммов по сто, с плотно закупоренными крышками. В них светилась жидкость. В каждой баночке – свой цвет, и свет их был разный – одни светились ярче, другие слабее, но свет исходил из каждой бутылки. Цвета были самые разнообразные, начиная от полупрозрачного голубого, заканчивая черно-фиолетовым.