– То, что ты держишь в руке – это смех, – сказал Влад. – Правда, не мой, но разницы нет. Эмоции у всех выглядят почти одинаково. Чуть ярче, чуть темнее, чуть прозрачнее или гуще, но, в общем и целом, смысл един.
Я повертела в руках баночку с голубой жидкостью. Она была жидкой, как вода, с крошечными вкраплениями маленьких золотых песчинок, похожих на масло. Они, так же как и масло, не смешивались с водой, а плавали в ней, светясь крохотными шариками, переливаясь словно золото.
– А чей это смех?
Влад посмотрел, словно раздумывая, говорить мне или нет, но все-таки решил сказать:
– Это Ольги.
Я посмотрела на большой поддон, полностью заставленный бутылочками с разного цвета жидкостями:
– Это все ее?
– О, нет, нет. Все мое, кроме нескольких экземпляров. Вот смех, например. Я как-то в последнее время нечасто… Так что пришлось задействовать ее. Она – не против.
– Она не будет против, даже предложи ты распилить ее пополам.
– Да, но это не вредно, правда. Иногда даже полезно. Здесь еще много чего интересного. Вот, например, злость.
Влад протянул мне бутылёк с густой темно-коричневой жидкостью:
– Странно, правда? Всем кажется, что злость – красная, а на самом деле это не так. Жажда – она красного цвета.
И он подал мне другую бутылочку, к которой переливалась ярко-красная жидкость, со стальным черным отливом.
– А вот любопытство.
И он протянул мне янтарно-зеленую баночку. В ней плавали блестящие, еле заметные, тонкие серебряные нити. Затем была оранжевая надежда и нежно – розовое удовольствие. На вопрос – от чего было удовольствие, Влад ехидно заметил, что хоть это и не мое дело, но от музыки. Разные баночки мелькали передо мной, открывая для меня калейдоскоп всевозможных человеческих эмоций, настроений и граней всего того, что принято назвать общим словом – душой.
– А та, черно-фиолетовая? Что это такое? – спросила я, вспомнив, что она – единственная из всех, что смутила Влада.
– Это? Не важно. В общем, ты понимаешь, что мы имеем дело с совершенно непонятной нам материей, которой никогда не было на земле?
– Стоп, стоп. Тебе, может, и не важно, а мне так очень интересно. Что это было?
– Господи, Валерия, да какая разница? Я тебе показываю нечто совершенно удивительное, а ты зацикливаешься на мелочах!
– Ну кому – мелочи, а кому – нет. Так что это?
– Я не помню, может сонливость или скука.
– Вранье! Ты помнишь каждый бутылек! А этот забыл?
Я подскочила и молниеносно схватила бутылек, стоявший отдельно от всех остальных. Влад тоже метнулся к нему, но проиграл. Я держала в руке бутылочку с, пожалуй, самой красивой жидкостью из всех, и смотрела на него. Внезапно на лице Влада я прочитала не смущение, которое ожидала увидеть, а самую ехидную из его улыбок. Он тихонько засмеялся, пустил голову и покачал ею, словно я сделала что-то глупое, но забавное, а потом снова поднял на меня довольные, улыбающиеся глаза:
– Это, Валерия, вожделение.
Я метнула взгляд на баночку и поняла, что покраснела с головы до пят, а Влад, поднявшись со стула и медленно приближаясь ко мне, заговорил тихо и вкрадчиво:
– И, да, это мое вожделение. Так выглядит то, что я чувствую, когда думаю о тебе, как о женщине. Когда мечтаю прикоснуться к тебе, почувствовать запах твоих волос, ощутить тепло твоего тела, услышать твое частое дыхание прямо над своим ухом… – он подошел ко мне и обнял меня. – Но все это я могу показать тебе и безо всяких кристаллов, только разреши…
Я резко отшатнулась от него. Влад и не пытался меня удержать, и я легко выскользнула из его рук. Резким движением я поставила бутылёк на стол, словно он обжег мне руку, и уставилась в пол невидящими глазами. Влад тяжело вздохнул, сел на табурет и тихо спросил: