Я подошла к ней и взяла ее за руку:
– Идем.
Она подняла на меня огромные раскосые глаза, зеленые, как лес, и просто кивнула. Послушно, как и всегда. И когда мы вышли из кабинета, никто не спросил нас, куда мы уходим и зачем.
По коридору мы шли молча и возле дверей лаборатории не остановились, не задержались ни на секунду, хотя я знала, что она здесь никогда не была. Она покорно шла за мной, не задав ни единого вопроса. Знала она или нет, зачем я веду ее сюда, я спрашивать не стала, но когда мы подошли к нему, сидящему на полу в том же положении, что я оставила его пять минут назад, я повернулась к ней и сказала:
– Все то, о чем ты молчишь, надо говорить. Сейчас нужно сказать, и не книгам на его полке, а ему самому. Ты кроткая и умная. Такими не бывают в восемнадцать. Такими бывают, когда влюблены, а ты влюблена, я вижу. Так не молчи. Говори, пожалуйста! Ты знаешь, ЧТО нужно сказать, а главное, знаешь КАК. Так говори, ради всего святого, говори! Не молчи, Бога ради, скажи то, что знаешь и умеешь! Есть в тебе свет, не держи его взаперти. Он нам сейчас очень нужен. Твой свет, Оля.
Она перевела взгляд зеленых глаз на него и с нежностью оглядела то, что осталось от любимого человека. Она подошла к нему, села и обняла его. Крошечная, хрупкая, она с такой нежностью прильнула к нему, словно в нем вся вселенная. А потом заговорила. Я не слышала ее слов, потому что губы ее, как бабочки, порхали рядом с его ухом, и все, что лилось из ее души, предназначалось только ему, но я увидела, как слушая ее, он закрыл глаза. Видела, как оживает мертвое лицо, как тонкие полоски губ кривятся от боли, как сдвигаются брови в гримасе нестерпимой тоски, как каменные мышцы лица пришли в движение, и оно ожило. Он плакал. Тихо и горько. Слезы катились по щекам, а она все говорила и говорила. Он поднял онемевшие руки, положил ей на спину и обнял ее. В каждом движении было столько нежности, сколько никогда больше не будет. Крошечная и хрупкая, она пожалела его так, как могла только она, ведь только она одна и знала, что его МОЖНО И НУЖНО жалеть, каким бы большим и сильным он ни был. Никому, кроме нее во всем огромном замке, со всеми его обитателями, со всеми, кто искренне любит его, не пришло в голову, что сейчас нужнее всего. Она гладила его лицо тонкими пальцами, шептала самые нежные в мире слова. Она была водой. Она дарила жизнь и несла с собой облегчение. Когда – то давно Влад сказал, что в его замок никогда не придет чужой человек. Каждый, кто пришел сюда, нужен и важен. Это абсолютная правда. Нет, и никогда не было в замке лишних людей.
Она отпустила его и, глядя в самые в самые синие в мире глаза, вытерла щеки крошечными ладошками. Он смотрел на нее и позволял ей видеть свою слабость во всем её величии. Ему не было стыдно. Ему было больно. Она впитывала эту боль, становясь единственной во всей вселенной женщиной, которой позволено пить его горе, забирать его, наматывая тоску, как пряжу, на тонкую ладонь и выливать отчаянье, капля за каплей, пока не станет легче. Наконец, он тяжело вздохнул, поцеловал ее в лоб и улыбнулся ей. А затем повернулся ко мне и сказал то, что не мог сказать раньше:
– Великая сказала, что ты умрешь.
Так и знала.
Глава 9. Ящик Пандоры
Ольга заснула на руках у Влада, как кошка. Игорь принес подушку и одеяло, Влад аккуратно уложил ее на толстый пушистый ковер и укрыл. Мы говорили вполголоса, и это странным образом делало все сказанное секретом, правда, непонятно, от кого. Мы решили подождать, пока не придет Косой. Он увел людей, раздал указания и велел быть на страже тем, чья помощь может понадобиться, остальным велено делать, что вздумается. Он не сказал, что близится час «х», этого и не требовалось. Люди могли дать себе отдых перед… концом света, апокалипсисом, экзаменами на выживаемость или ускоренной эволюционной русской рулеткой? Кто знает, что впереди, но так или иначе, не было смысла сидеть и думать о том, чего не изменить. Все, кто не был в кабинете, собрались на кухне и там, за столом, без глупого энтузиазма, но с желанием просто побыть вместе, забывали о грядущем за беседой и вкусной едой.