– А почему «Рыжая»? Ну, те парни тебя так назвали. Потому что Белка?
Бэлла критично скривила губы и поучительно пояснила:
– Потому что фамилия Рыжникова.
Глава 19
Никакие документы она естественно не забрала, и на следующий день Дымов отправился за ними сам, один. Даже не столько за документами, сколько… ну, наверное, объяснить, заступиться, узнать, что это вообще за бабка. Может, он напрасно считал её адекватной?
Дом и подъезд он запомнил, а вот номера квартиры не знал, но даже не парился, уверен был, что разберётся на месте – да хоть позвонит в первую попавшуюся дверь и спросит. Или у кого-нибудь во дворе. Но во дворе, как ни странно, оказалось пусто, и Дымов направился прямиком к подъезду.
Даже несмотря на расположенный рядом пульт домофона, дверь оказалась немного приоткрыта. То ли доводчик плохо работал, то ли ей что-то мешало, поэтому Дымов без труда попал внутрь.
В «предбаннике» царил полумрак, ну и запашок стоял так себе – тянуло пылью и сыростью, словно из подвала. Дымов легко преодолел короткий лестничный пролёт, оказался на площадке первого этажа, на которую выходило четыре двери. Он подошёл, не выбирая, к самой первой, но даже не успел протянуть руку к звонку.
Где-то наверху громко хлопнуло, потом зазвенели ключи, а через несколько секунд раздались шаги. Тогда и он двинулся по лестнице, только наверх, а не вниз, навстречу тому неизвестному, который оказался пожилой женщиной, такой, вполне типичной. Образ, не меняющийся десятилетиями. Во времена его детства тоже подобные были.
Она со въедливым любопытством уставилась на Дымова.
– Добрый день, – произнёс он. – А Рыжниковы в какой квартире живут?
Тётка даже не спросила, зачем ему, ответила с непонятной многозначительностью, жеманно покачивая головой:
– В пятьдесят третьей. – И тут же поинтересовалась, или отчасти констатировала: – Снова Бэлка чего натворила? И опять бабке за неё придётся грехи замаливать.
Она даже приостановилась, надеясь послушать интересную историю и, возможно, даже обсудить, но Дымов выдал ей вежливое «спасибо» и двинулся дальше, потому что на площадке второго этажа номера квартир начинались с «сорок». А «пятьдесят три» – это наверняка четвёртый.
То есть точно четвёртый.
Дымов затормозил перед нужной дверью, нажал на кнопку звонка. Если дома никого не окажется, он приедет в другой раз. Но кто-то там точно был.
Замок щёлкнул, дверь открылась.
– Здрасьте! – выдал Дымов на автомате, наткнувшись на вопросительный сосредоточенный взгляд.
Совсем не бабушка – божий одуванчик. Высокая, статная, если понадобится, тоже даст по шее. И Дымова, она, похоже, узнала. Скорее всего, в прошлый раз видела из окна.
– Здравствуйте, – отозвалась не слишком приветливо. – А вы-то зачем явились? – Посмотрела одновременно и осуждающе, и недоумённо.
– Поговорить, – невозмутимо пояснил он. – То есть объяснить. Вы зря подумали, что… она со мной спит. Ради денег или чего-то ещё. У меня даже мыслей таких не было. Чтобы с ней…
Бабушка не стала дослушивать, перебила, ещё шире открыла дверь.
– Проходите. Чего здесь-то? – А когда он переступил через порог и опять остановился, махнула рукой в нужном направлении: – Пойдёмте на кухню. – И уже там указала на стол: – Садитесь. Чай будете?
– Нет, спасибо, – Дымов мотнул головой, устроился на табурете.
Она тоже села, упёрлась локтем в столешницу, опять глянула вопросительно и по-прежнему не слишком приветливо, а в глазах – не жёлтых, а просто светло коричневых – легко читалось «Ну давайте, говорите. Чего вы там собирались?»
– Вы зря ей сказали, что она как мать.
На бабушкином лице мгновенно возникло выражение неприкрытой неприязни и обиды.
– Да ничего я такого не говорила! – возмущённо воскликнула она, нахмурилась, но, совсем как Бэлла, через паузу поправилась: – Ну, то есть, сказала «Смотри, Бэлла. Думай, что делаешь. А то закончишь, как мать». И она психанула. – Бабушка упрямо поджала губы, потом продолжила с напором: – Но как мне ещё в её дурную башку вдолбить, что нельзя так, что до добра не доведут эти пьянки-гулянки-драки. – И вдруг произнесла с негодующим вызовом: – Я уже дочь похоронила. Что ж мне теперь и внучку хоронить? А со стороны-то, конечно, легко судить.
Дымов почувствовал себя виноватым. Да, действительно, не ему наставлять и оценивать, особенно настолько категорично. Кто знает, как бы сам на её месте справился. Но только ведь он не совсем со стороны.