– Белка, ну что ты как мартышка? Слезай.
Она обиделась: и на «мартышку», и на «Белку», и даже заранее на «ребёнка», будто ещё раз подтвердив его мысли. А Дымов, с надеждой глянув на горящее тёплым жёлтым окно, распорядился:
– Идём в дом.
Не только беспокоясь о том, что Бэлла может замёрзнуть – у неё коленки голые, а на дворе тридцать первое декабря, пусть даже особое, питерское. А ещё и потому, что там Марьяна, а её присутствие, как гарантия – больше не случится никаких глупостей.
Но вот как раз хозяйки-то дома и не оказалось. Дымов понял это, наверное, спустя всего лишь минуту, войдя в прихожую, пристроив сумку с вещами на тумбе для обуви, а куртку на вешалке.
В квартире было слишком темно и тихо, в обеих комнатах не горел свет, только на кухне. Но даже находясь там, нельзя не услышать стук закрывшейся двери, их шаги и голоса, шорох переставляемых вещей.
– А-а… Марьяна где?
Дымов надеялся, до последнего надеялся, что она просто слишком занята, поэтому и не смогла сразу выйти. Но Бэлла тут же в пух и прах расколотила все его надежды.
– А зачем она тебе? – поинтересовалась чуть насупленно, а потом добила весьма откровенным и прямолинейным: – Ты ехал к ней, не ко мне?
– К вам, – поправил Дымов с напором. – Так где она? – Может, он зря загонялся, и Марьяна просто куда-то отправилась ненадолго, например, в магазин или прогуляться. – Когда вернётся?
Бэлла дёрнула плечами и заявила:
– Приблизительно через неделю. Или чуть раньше.
Чё-орт! И вырвалось, непозволительное и неоднозначное:
– Ты что, специально её спровадила?
– Нет. Совсем нет, – возмутилась Бэлла. – Я тут вообще ни при чём. – Сообщила многозначительно: – Между прочим, у неё сейчас судьба решается.
Они так и торчали в прихожей возле вешалки. Наверное, Дымов просто желал оставаться поближе к двери, ведь делать вид, будто он совершенно невозмутим и спокоен, становилось всё труднее. И всё-таки он держался – усмехнулся, произнёс иронично:
– Вот чего ты городишь? Какая судьба?
– Её собственная. Дальнейшая, – поучительно выдала Бэлла, а у него в который раз слов не хватило, только и получилось привычно воскликнуть:
– Белка! – Он тут же осёкся, попытался исправиться: – То есть, Бэ…
Но она перебила на полуслове.
– Ладно, Белкой можно, – разрешила благосклонно.
Вот же… заноза. Ещё и крутилась совсем рядом, словно нарочно дразнила.
О чём он вообще думал, когда решил приехать? Что будет легко? Находиться поблизости и даже не прикоснуться, когда больше всего хотелось обхватить, притянуть, прижать, ощутить наконец-то по-настоящему, что вот она, здесь, с ним, а не просто в мыслях. Живая, беспокойная, вредная, непохожая ни на кого. И Дымов опять вернулся к спасительной нейтральной теме.
– Так что там с Марьяной? Почему она вдруг куда-то сорвалась, когда я пообещал приехать?
– Да я же сказала, – со значением напомнила Бэлла. Почему у него возникало впечатление, что сейчас она делает всё расчётливо и нарочно? – У неё судьба решается. Она, может, скоро замуж выйдет. Если сейчас всё срастётся, и она сумеет наладить отношения.
– С кем? С женихом?
– Нет, – возразила она с такими интонациями, будто Дымов совсем глупенький и элементарных вещей не понимает, пояснила подробно: – С ним она давно наладила. С его сыном. Они поехали втроём встречать новый год и кататься на горных лыжах.
– И сколько ему?
– Кому? Если жениху, то где-то тридцать восемь. А если его сыну, то десять.
Ну спасибо, Марьянка! Вот уж Дымов не ожидал, что она так его кинет. А ещё верил, будто она ему как сестра. И вот же – променяла. Словно другого времени не нашлось бы контакты налаживать.
А ему-то теперь чего делать? Разворачивать и убегать, пока ещё способен держать себя в руках?
– Пойду тогда, – мрачно вывел Дымов, подхватил с тумбы сумку, – вещи в Марьянину комнату отнесу. Раз её всё равно нет.
С дверью он точно не ошибся, а вот про выключатель даже не вспомнил, ни где тот находился, ни что на него следовало нажать при входе. Хотя и без этого было достаточно светло.
В больших городах совсем темно редко бывает, а уж тем более перед новым годом. Большинство окон ярко горят, а ещё фонари, гирлянды и прочая иллюминация. Но всё равно – к чему этот интимный сумрак? Особенно сейчас, когда и без него всё слишком проблематично.