Не мог остановиться он.
— Они там не задохнутся? — спросила Эшлин, глянув на часы на запястье, не отрываясь от нарезки мятных листьев.
— Не думаю, — беззаботно ответил Эллиот. — Я правильно режу?
Над водой с диким хохотом порхали дельфины.
Бог Моря вспомнил.
Бог Моря был счастлив.
17.
Агата сидела на высоком деревянном стуле, прикрученном к полу. За спиной сияла чистотой выскобленная барная стойка. Агата сложила руки на коленях и наблюдала, печально поджав губы, как Эшлин моет пол. Она стояла на коленях. Она опускала руки в ледяную воду и остервенело раз за разом опускала мокрую тряпку, оттирая липкие следы грязных ботинок и похожие на блевотину пятна пролитых напитков.
Эшлин плакала, тихо и безутешно. Она всхлипывала глухо, шмыгая носом и предплечьем размазывала по лицу пот и слезы.
— Эшлин… — тихо позвала Агата, наверное, уже в сотый раз.
— Все хорошо, — глухо отозвалась она. — Все… хорошо… Мы к этому давно шли. Давно знали. Мама тут забеременела. Девочка, конечно, назовем ее Кэт.
— В честь… В честь бабули?
— Ага… — Эшлин подошла к барной стойке, взяла нож, попробовала лезвие пальцем, подошла к двери, рухнула там на колени и принялась скоблить пол. — Что-то вроде…
Шкряб. Шкряб. Шкряб.
— Это традиция такая…
Шкряб. Шкряб. Шкряб.
— Называть внука в честь отдавшего ему душу предка.
Шкряб. Шкряб.
— Баланс. Равновесие. Это все…
Шкряб.
— Твой придет? — Эшлин подняла лицо и обернулась. Потекшая тушь гротескными трещинами пересекала лицо печальной девушки. Ее темные глаза влажно блестели.
Агата встала, скинула сандалии и прошла босиком по мокрому полу к своей подруге. Она опустилась рядом с Эшлин на колени взяла ее опухшие покрасневшие руки в свои и аккуратно сжала.
— Кто?
— Ну… Генрих…
— Гарри? — Агата так растерялась, что даже отшатнулась невольно. — Я…я не знаю… я не знаю, тут ли он еще.
— Приходил сегодня на завтрак.
— Правда? — отстраненно спросила Агата и повернулась к окну, где кричали чайки.
— Выпил кофе. Даже не плевался. — Эшлин всматривалась в лицо Агаты. — Может, тебе стоит все-таки уехать с…
— Придет, конечно, — оборвала ее Агата, словно вернувшись из мира мыслей, где она была с другим. — Если ты позовешь, он никогда тебе не откажет. Особенно в таком вопросе. Когда будут похороны?
Эшлин долго молчала, рассматривая бисер пота у корней светлых волос Агаты. Ее хвост, как всегда собранный на макушке. Волосы, которые она перестала выпрямлять, и они теперь мягкими завитками струились по спине. Песок, золотивший ее загорелую кожу. Едва заметный синячок на шее у линии подбородка. И глаза. Глаза, которые начали зеленеть.
— Завтра, — наконец ответила Эшлин. — Приходи на закате. Будет погребальный костер, молитва, сбор пепла и трапеза. Немного старомодно, конечно. Но… Но… — по щекам Эшлин снова жирными каплями покатились слезы. Агата притянула ее к себе на плечо и начала поглаживать по черным волосам.
— Я знаю. Я буду. Ну же… ну-ну…
И Агата осталась. Она не вернулась домой. Перед сном не спустилась к морю. Не коснулась его. Не глотнула его воды. Не шепнула никаких откровений волнам. Она расчесала Эшлин волосы перед сном и заплела их в толстую косу. Утром познакомилась с серокожей матерью и угрюмым отцом. Приготовила всем простенький завтрак. Полила по просьбе Эшлин цветы в горшочках. вымела пыль за порог, ведь так принято. Помогла Эшлин выбрать белое платье. Помогла матушке облачиться в белые одежды. Помогла отцу отгладить белую рубашку. Замерла.
Она погрузилась в чужое горе самоотверженно и без остатка, и сейчас, стоя перед заркалом, слегка удивленно рассматривала свое длинное слегка даже худощавое тело. Она похудела тут. Истончилась. Наверное, стоит обновить белье. Агата провела пальцем по образовавшейся пустоте в чашечке бюстгальтера и слегка покраснела, вспоминая не свои, такие большие, прохладные руки на своей груди.
Агата отвернулась быстро от зеркала к чужой постели. Там на смятом одеяле Эшлин лежало белое платье Эшлин, которое, скорее всего, будет Агате где-то мало, где-то велико, но у Агаты не осталось больше белых одежд, и она не успела купить себе новую.