Но Агата этого уже не видела.
Первое колесо Агата потеряла на последней ступеньке.
Второе — где-то в роще в тени деревьев.
Третье колесо отвалилось на старых гремучих камнях на входе в город и Агата поняла, чемодан ей придется нести.
А он был совершенно неподъемным.
Агата выдохнула носом. По покрасневшим щекам неприятной щекоткой стекал горячий пот и не-ос-ты-вал. Жара душила ее. Жажда мешала думать. Казалось, еще чуть-чуть, и чемодан придавит ее к земле и больше не даст подняться. И она умрет тут. Она станет здесь брусчаткой. Она станет частью города.
И никогда не оставит его.
Но нет.
Агата взяла себя в руки, взяла в руки чемодан и пошла.
Она поражалась, как могла любить это место с застывшим рябящим воздухом, провонявшим стоячей водой, жухлыми водорослями и рыбьими кишками. Как могли ей нравиться эти покосившиеся крохотные домишки, слой за слоем покрытые потрескавшейся синей пыльной краской. Эти деревянные прогнившие ставни и крыши из… что это? Сено?!
Агата шла, гордо вскинув голову, но старалась не поднимать взгляд от камней. Гладкие, блестящие, с песчинками в прожилках, они единственные не врали ей, не несли угрозу. Просто булыжники, умытые, облизанные морем. Такие родные. Незабываемые.
Она остановилась, дойдя до площади. На пороге лавки молочных продуктов сидел пожилой мужчина в растянутой майке, открывавшей обзор на обвисшую старческую грудь, покрытую тугими седыми завитками волос. Он чинил почерневшими от работы пальцами прохудившуюся сеть. Узелок за узелком. Он кряхтел и удрученно качал головой, рассматривая дыры, появлявшиеся, словно назло.
Увидев Агату, он смачно сплюнул под ноги, пробормотал что-то под нос, закинул сеть на плечо и ушел, шаркая и поднимая пыль. Сеть тащилась за ним мертвым хвостом.
Агата обернулась. Она хотела попрощаться. Она с легкостью отыскала домик на горизонте за спиной. Справа поскрипывали прогнившие и распухшие, словно тела утопленников, доски пирса. Слева, за плотными стенами площади, прятался сам городок.
А прямо?
Агата с недоумением поняла, что она стоит у дверей в бар и смотрит на спины закопченных на солнце мужчин. Они в гробовом молчании засыпали песком опустевший, иссохший горячий источник.
Вместе с колокольней.
Они хоронили ее.
Башню конечно же…
— Агата, — услышала она тихий знакомый голос, вздохнула и обернулась. Перед ней стояла Эшлин. Она заламывала руки и беспокойно переступала с ноги на ногу. — Ты уезжаешь?
— Да.
— Да, — повторила Эшлин и сделала к ней шаг. — Это… Это хорошо. Мне жаль, Агата. Честно.
— Я знаю, — улыбнулась ей Агата и протянула к девушке руки. Эшлин вошла в ее объятия.
— Тебе действительно надо уезжать, — горячо зашептала она. — Прямо сейчас, слышишь?
— Эшлин. — раздался еще один женский голос. Агата и Эшлин обернулись. В дверях бара, окутанная тенью, стояла мать, все еще укутанная в белоснежный траур. — Пригласи подругу внутрь. Жара невыносимая.
— Я… — Агата почувствовала, как Эшлин судорожно сжимает ее руки, улыбнулась и соврала, — боюсь, я вынуждена отказаться. Опаздываю на рейс.
— Заходи, — повторила мать, — посидишь в прохладе, выпьешь воды. Попрощаешься по-человечески. А после мы тебя подвезем.
— На лошади, что ли… — буркнула Агата себе под нос. Она в этом городе не видела ни одной машины.
Но голос матери не предполагал возражений, и привитые с детства нормы не позволяли ей просто взять и отказаться. Она вздохнула и пошла к дверям вместе с понурившей голову Эшлин.
— Лошади у нас считаются священными животными, — сухо сообщила мать и поставила перед Агатой стакан с водой. Агата почувствовала, что краснеет, — ну и Невеста у нас в этот раз, — она не потрудилась сделать свой голос тише.
Агата смотрела на простой стеклянный стакан. На мутные кубики льда. На искрящуюся дольку лимона. Она проятнула руку, взяла подношение, сделала глоток и поперхнулась. Ей налили морской воды.