Настройщик, не вытирая обувь, прошел через зал:
– Что ж вы адрес неправильно даете? Надо же указывать, что вход со двора.
Он тронул клавиши.
– Здравствуйте, – сказал я.
– Где их только берут? – сказал он брезгливо и открыл верхнюю крышку. – Колки все ни к черту. И дерево – труха. Гроб с музыкой.
Следы высыхали на полу. Я сидел посреди пустого зала. Остальные стулья были составлены вдоль стен.
Он достал какой-то инструмент вроде ключа для колесных гаек, только небольшого. Пиджак у него на плечах коробом топорщился, руки были сведены где-то под крышкой пианино. Раздался звук лопнувшей струны. «Вот! – сказал он, полуобернувшись и как будто торжествуя. – До диез».
В зале неожиданно потемнело, я обернулся и увидел, что одно из окон за моей спиной закрыто рекламным плакатом. Рабочие вешали его со стороны улицы. В просвете окна было видно огромное лицо Стаса Михайлова.
– Звук бархатит, плывет, шайбы все под клавиатурой стерты. У колков грани зализаны.
– Вам не темно? – спросил я.
Он еще долго возился и что-то говорил. Я сидел и смотрел в противоположную стену. Следы на полу совсем высохли, остались только очертания подошв.
– Пятьсот рублей, – сказал он.
– Вы починили? – спросил я.
– Я не «починяю», я настраиваю, – сказал он.
– Извините, вы «настроили»?
Лицо его выразило необычайную усталость и снисходительное терпение.
– «Это» нельзя настроить. Пятьсот за вызов и работу.
– С удовольствием, – сказал я.
Он впервые поглядел заинтересованно. Я поднялся и, не размахиваясь, ударил его кулаком в центр лба. Он успел пробежать спиной три шага назад, прежде чем упал. Я снова сел на стул и смотрел, как он отползает по полу, работая локтями и коленями.
Видя, что я сижу и не собираюсь продолжать, он выдохнул, провел рукой по лицу ото лба к подбородку и сказал: «Вот… таких мудаков-клиентов у меня еще не было».
Я пожал плечами.
– Что? Очень любите музыку? – спросил он.
– Нет, – ответил я.
Он достал платок, высморкался и спросил, для чего мне пианино, и я ответил, что показываю немое кино, но не хватает живого аккомпанемента.
– Играть сами будете?
– Нет.
– Ладно, – сказал он, – я вам нормальный инструмент привезу, бесплатно. Если возьмете тапёром одного старика.
– Кого?
– Хороший старик. Не пожалеете.
– У меня оплата небольшая. Больше пятисот за сеанс не смогу.
– Нормально, – сказал он. – Ему не это главное.
Через два дня, вечером, он привез орехового цвета пианино и лучезарного старика в клетчатом пиджаке и черном галстуке-бабочке. Старик торжественно поднял крышку, над клавишами было написано J. Schiller. Berlin. А звали старика Иван Васильевич Шпиллер.
5
«Кабинет доктора Калигари»
Видимо, Роберт Вине, режиссер, поставивший «Калигари», тоже, как и я, мечтал в детстве жить в маленьком сказочном городе с кривыми улочками и гранеными фонарями. В городе, на крышах которого можно увидеть силуэт кота или трубочиста, ночью – промелькнувшую фею, и ранним утром – фонарщика с лесенкой. В Германии много таких сказочных улочек. В сущности, он там и жил. В Бреслау или в Дрездене.
Но павильон в фильме выглядит как подготовительная стадия к «Гернике» Пикассо.
Окна и стены перекосились в этом картонном городе без неба, пестром и душном от варварской, бурятской пестроты.
Появляются двое героев-друзей, похожие на оперных теноров.
Балаганный антрепренер Калигари в исполнении Вернера Крауса пронес перекошенный мир через всю свою жизнь, сыграв в пьесе Бенито Муссолини «Сто дней» (1933), представив Мефистофеля в «Фаусте» (1937) Макса Рейнхардта и еврея Зюсса в одноименном фильме (1940) Файта Харлана и, наконец, уплатив пять тысяч марок штрафа за пропаганду антисемитизма в 1948-м. В каком-то смысле он так и не вышел из этих мрачных декораций немецкого экспрессионизма, пока не упал на сцене во время спектакля «Король Лир» в 1958-м.