-Во-вторых, - продолжила Ада, - дочь будет подругой, которой у меня никогда не было.
Повисло неловкое молчание.
-Ада, Адушка, сейчас не самое лучшее время. Ты же знаешь. Я и должность ещё не получил.
Больше всего Аду в Петре раздражала нерешительность. Как он не может понять, что если она всё решила, то это вопрос времени, и что он лишь оттягивает неизбежное? Ада соблазнила Петра в тот же вечер, и уже спустя пару месяцев на вручении диплома о среднем медицинском образовании находилась в положении.
Пётр никогда не задумывался над тем, чего был достоин. Всё шло само по себе: сначала школа, затем армия. В армии он много времени проводил возле санчасти, помогая молодым медсёстрам в надежде, что они проявят к нему интерес. Девчонки лишь смеялись над ним, будто над дурачком, а ему и невдомек. Но воинская служба сделала своё дело – демобилизовавшись, Пётр решил поступить в медицинский университет. Ему перевалило за двадцать, достаточно поздно, чтобы делать карьеру в медицине, где одна учёба отнимала долгих семь лет, но Петра не пугали трудности. Вернее, он их такими не воспринимал. Где-то в глубине подсознания находилась мысль о том, что всё давно предрешено, актёры расставлены по сцене, пьеса написана – надо только сыграть. Пётр не верил, что от него что-то зависит, поэтому охотно подчинялся обстоятельствам, воспринимая их, как благо. Так случилось и при распределении – Петра направили в далёкую советскую степь, хотя он без труда мог выхлопотать перевод в Ленинград, или даже в Москву, благо оценки позволяли. Но зачем? Ведь это своего рода приключение! Да и потом, если поедет не он, то отправят какого-нибудь товарища. Пётр стремился только к одному – не быть никому обузой. Ему не хотелось докучать ни родителям, ни друзьям, поэтому он избегал их, спрятавшись, как страус, головой в учебники. Ему нравилось, когда перед ним заискивали молоденькие студентки, но стыд и неуверенность одолевали преподавателя, поэтому он тушевался. Пётр слышал истории про своих коллег, как они заводят романы с ученицами, или по несколько раз женятся, ища свою любовь. Будучи замкнутым человеком, Пётр не имел близости с женщинами. Лишь однажды на какой-то посиделке, когда все изрядно напились, Пётр остался наедине с девчонкой, которая больше походила на подростка-акселерата, чем на половозрелую женщину. Борясь с брезгливостью и стеснительностью, Пётр овладел ею, или ему позволили овладеть – он так и не понял окончательно. Зато после акта любви будущий преподаватель твёрдо решил: «честный мужчина должен жениться!» Но, к его несчастью, или наоборот, наутро несуразная подружка уехала с родителями в другой город. Когда случилась Ада, Петру стукнуло тридцать. Он уже свыкся с никчемностью собственной жизни. Впрочем, как он объяснял это сам, «у каждого человека своё предназначение, и не каждому дано быть счастливым, иначе на всех счастья не хватит». Пётр давно оставил жалкие попытки ухаживать за коллегами. Они были старше, либо умнее, либо всё вместе, что выбивало последнюю опору из-под Петра – интеллект. Ему казалось, что он жертвует собой ради науки, и когда кто-то сомневался в его умственных способностях, в нём появлялось негодование. Как любой мужчина, рано поставивший на личной жизни крест, Пётр превратился в молодого старичка с глупыми привычками вроде ношения расчески в переднем кармане рубашки, со своими словечками, или, как говорили в ту пору, «прибамбасами». Студенты любили Петра за уязвимость, простоватость и неподдельный интерес к предмету, и даже не подозревали, что он всего-то на десять лет их старше.
Обо всём этом Пётр рассуждал последние месяцы. Он с особой нежностью смотрел на Аду: «за что мне такое счастье?». Такой, как он, с такой, как она – да быть такого не могло! Их судьбы сплелись в единый клубок и больше не развяжутся никогда. Пётр понимал, что совсем скоро будет долгожданная дочка, их совместная. Только эта мысль пришла в голову, как мужчина вскочил на ноги, огляделся, точно боясь, что его кто-то слышал, и умыл лицо холодной водой. Нет, так думать нельзя. А как же Влад? Неужели он ему чужой? Пётр помнил слова тёщи и знал, что она права, но всё ли в жизни так однозначно? Разве бывают чужие дети? И чем Влад не его сын?
Слух о том, что жилой комплекс достроен, тонкой струйкой просочился в офис Гершвина, хотя всем настрого запрещалось об этом говорить. Пётр не верил досужим разговорам, но что-то подтолкнуло его выйти из такси в том месте, где шла стройка, и каково было удивление, когда сплетники оказались правы. Пётр прошёлся по новым, светлым коридорам. Его руки касались ещё свежих кирпичей. Каблуки цокали по плитке, уложенной в холле.