Секретарша сводила Петра с ума. А может, и простой любовный голод, какой бывает у зрелых, ещё не завядших людей. Пётр всё меньше смотрел на Аду. Что с неё взять? Она мать, причем, двоих детей, один из которых его по крови. Пётр помнил советские лозунги про мать-героиню и «всё умеем делать сами – помогаем нашей маме». Может, ему нужно самому решить свои проблемы? Несколько раз мужчина пытался добиться ласки жены, но получил отказ. Причины разные – голова, дети, усталость, грусть, «эти дни». Пётр всё понимал и уважал женщину, с которой жил, но никак не мог побороть в себе звериную тягу к той самой Юленьке.
Началось новое десятилетие, а вместе с ним и новая жизнь «трудовых коллективов», как сказали бы раньше. Повсеместно стали появляться корпоративы, тимбилдинги и прочие совместные мероприятия, призванные сплотить коллег. Пётр несказанно этому обрадовался. Каждый день рождения сотрудника превращался в маленький праздник, а что до календарных красных дней – тут и речи быть не могло. Как говорится, явка обязательная.
Это всё давало возможность лишний раз провести время с Юленькой, услышать аромат её парфюма, посмотреть, как свет люминесцентной лампы переливается на чёрных волосах. Услышать её смех, увидеть широкие, ровные зубы. Всё в Петре скручивалось в бараний рог, когда рядом находилась секретарша. Ситуацию усугубляло и то, что она сама проявляла знаки внимания: то улыбнётся, то поздоровается, то поинтересуется делами, то зайдёт без спроса.
Пётр много лет не испытывал такого влечения, но продолжал душить в себе эти порывы. Достоин ли он счастья, как мужчина? Заслуживал?
Меня это не касается
Единственная стабильность в браке – это стабильность перемен. Аделине едва показалось, что их любовная лодка оказалась в штиле, как тут же море стало волноваться. Это ещё не походило на шторм, скорее на тревожный ветер, ведущий в неизвестном направлении. Ада видела грядущую катастрофу, но ни что в ней не откликалось, как будто недавно родившаяся дочь выскребла последние остатки души. Аделина всё больше смотрела в пустоту и ловила себя на том, что ни одна мысль не роилась у неё в голове. Женщина изредка бросала взгляд на часы:
«Девять утра. Петя только что ушёл».
«Полдень. Чем я занималась всё это время? Не помню».
«Вот уже половина второго. Пора кормить Владу. Сын тоже хочет есть. Я не голодна».
«Четыре. Скоро день кончится».
«Шесть. Сейчас вернётся Петя».
Но Пётр не спешил домой. Он возвращался в восемь, девять, порой и вовсе за полночь. Конечно, под разными предлогами. За это время он так искусно научился лгать, что любой двоечник ему бы позавидовал. Впрочем, Ада сидела с отсутствующим видом и, казалось, оправдания миновали её сознание. Ей было всё равно. Она радовалась, что Пётр больше не касался её, не донимал своей лаской, и ей не приходилось ничего выдумывать. Свобода от лжи пьянила. Но внутри росла червоточина: «если не со мной, то с кем?»
Аделина не могла оставаться безучастной, как ей бы того ни хотелось. Перемены в поведении Петра брали её за горло и душили, заставляя трепыхаться в нервных припадках, когда муж уходил на работу. «Неужели любовница?». Сомнений становилось всё меньше. Однажды Ада обнаружила на воротнике рубашки чужую помаду.
«Меня это не касается». – Она демонстративно закинула вещь в стирку. – «А какое мне дело?»
Но теперь она смотрела на мужа другими глазами. Её одолевал маниакальный интерес, мазохистское желание обнаружить что-то, что сделает ей ещё больнее. Что он выдаст сегодня? Забудет чужие трусики в кармане? Уйдёт в дальнюю комнату, где никто не услышит, чтобы позвонить другой? Скажет, что уходит из семьи?
-Ну, - сказала Ада, едва Пётр переступил порог, - давай, удивляй.
Лицо мужа вытянулось в недоумении.
-Чем сегодня порадуешь? – В голосе Влады нарастало напряжение.
Пётр приготовился оправдываться, но в последний момент срезался, поменялся во взгляде, прокашлялся и сказал:
-Надо поговорить.
Это прозвучало так холодно и серьёзно, что Ада тут же потеряла прежний запал.
-Нет, не надо. – Тихо сказала Аделина. – Я не хочу ничего знать.
-Но ты должна! Мне кажется, дальше так продолжаться не может.
Ада так отчаянно улыбнулась, будто была готова вцепиться в Петра зубами.
-Знаешь, Петя, - её голос дрожал, глаза блестели от слёз, - ты слишком хорошо стал жить. Ты от жиру бесишься.
-Но я тоже человек, - тихо сказал Пётр, - у меня есть чувства.
-А я не собираюсь в них разбираться! У меня дети! Семья! А у тебя – чувства! Так разберись в них как-нибудь сам!
В тот вечер Пётр молча пошёл спать в другую комнату. Ада тоже не сказала ни слова. Она лишь тихо плакала, прижимая подушку к лицу.