Рафаэль сделал паузу.
— Это был реальный поворотный момент в истории. Без религиозной структуры мы, возможно, так бы и остались в племенах по 10–15 человек. Но вера позволила объединять сотни, потом тысячи. Она связала людей там, где не хватало оружия и контроля. Не силой — а общим смыслом.
Марисела тихо размешивала кофе:
— А потом пришла наука.
Рафаэль не перебивал.
— Мы научились понимать небо, погоду, болезни… И всё старое стало казаться… маленьким. Словно мы переросли его.
Рафаэль слегка наклонил голову:
— Возможно, мы переросли форму. Но не потребность. Иронично, но это частая мысль среди тех, кто ценит логику. Они видят, как рушатся старые мифы — и думают, что из этого следует что рушится и сама загадка.
Он сделал глоток:
— Но представь существо настолько сложное и далёкое от нас, что никакой наш прибор не способен его зафиксировать. Разве не логично, что мы до сих пор его не нашли?
Марисела нахмурилась:
— Звучит как попытка обойти вопрос.
— А может, как уважение к нему, — мягко сказал Рафаэль. — Правда в том, что никто не знает. Ни те, кто уверенно говорят "Бог есть", ни те, кто так же уверенно утверждают "Бога нет" — ни у тех, ни у других нет доказательств.
Она внимательно посмотрела на него.
— Вера — это по-человечески, — продолжил он. — Кто-то верит в Творца. Кто-то — в чисто механическую Вселенную. Но и то, и другое — вера. Ни то, ни другое нельзя доказать. И когда ты это принимаешь — когда перестаёшь делать вид, что знаешь, — приходит спокойствие.
Марисела откинулась на спинку стула:
— Значит, в это ты веришь?
— Я верю, что мы не знаем. И, может быть, так и должно быть. Может, сама тайна — и есть смысл.
Она выдохнула, как будто почувствовала облегчение:
— Пожалуй, именно это я и хотела услышать… Я всегда думала, что атеизм — это холод. Отрицание всего святого. Но ты прав: утверждение, что "ничего нет", — это тоже вера. Я об этом раньше не думала.
Глава 41: Человек Мозаики
Они сидели на невысокой каменной стене возле центральной площади, где неспешно проходили люди — кто-то болтал с друзьями, кто-то был погружён в свои наушники, а женщина спокойно вязала на скамейке.
Дилан некоторое время наблюдал за этой картиной.
— Знаешь, — сказал он наконец, — здесь люди кажутся... не знаю. Устойчивыми. Как будто знают, что делают.
Алекс усмехнулся:
— Так и задумано.
— Что ты имеешь в виду?
Алекс вытянул ноги, откинувшись назад:
— Смотри. В других странах люди всё время что-то гонятся: за повышением, за лайками, за выгодой. Как будто все бегут по беговой дорожке из тревоги и амбиций.
Дилан кивнул:
— И долгов.
Алекс усмехнулся:
— Именно. А здесь всё по-другому. Амбиции никуда не делись — просто направлены в другую сторону.
— В какую?
Алекс сделал паузу:
— В сторону пользы друг для друга.
Дилан прищурился:
— Звучит размыто.
— Ладно, — сказал Алекс. — Попробую объяснить. «Человек Мозаики», если так можно сказать, не измеряется тем, что у него есть. Важно то, что он даёт. Он приходит, помогает, создаёт.
— То есть как волонтёр?
— Иногда. Но глубже. Он не спрашивает «Как мне победить?», он спрашивает «Чем я могу быть полезен?» Это не принуждение. Никто не следит за часами работы. Просто сама культура мягко подталкивает к смыслу.
— Звучит не очень соревновательно.
— И правда. Люди по-прежнему хотят уважения, хотят быть нужными. Но тут это про доверие. Его зарабатывают. Потихоньку.
Дилан задумался:
— Но если всё это — публично, как ты говорил… эти рейтинги… Это же может сделать людей параноиками?
Алекс покачал головой:
— Ты не боишься «провалиться». Ты просто хочешь быть полезным. Как если бы ты играл в отличной группе или команде. У каждого есть роль. Никто не невидим. Даже если ты просто подметаешь площадь — это защитается. Люди это замечают.
— Значит, халявщиков нет?
— Почти нет, — ответил Алекс. — Тем, кто не может или не хочет участвовать, всё равно предоставляют базовые условия. Без стыда, без наказания. Но большинство в итоге включаются. Не из чувства вины — просто потому что быть полезным здесь по-настоящему приятно.
Дилан снова огляделся:
— Тут как-то… взросло. Никто не пытается казаться кем-то.