— Э, да ты до сих пор на него виды имеешь? Нинка, признавайся! — засмеялась Татьяна.
— Глядя на твой задор, и мне романтики захотелось, — призналась подруга, — тем более что у меня с ним лет через семь после школы намечалось романтическое приключение, но после того, как я его в дом пригласила, он больше даже не позвонил. Хотелось бы понять причину.
— Ты у нас не только сердобольная, но и пытливая дама. Представь, у меня есть ответы на твои вопросы. Признаюсь тебе в страшной тайне: я начала писать, — открылась школьной подруге Таня.
— Наконец-то! — обрадовалась поверенная всех тайн. — А папа твой, Федор Алексеевич, пытал меня, как ни приду к вам: «Нина, скажи мне Танин псевдоним. Я уверен, она пишет и издается!»
— Даже так? Почему ты мне не сказала? — удивилась Таня.
— Потому что я чужие секреты не рассказываю, чтобы сохранить уважение к себе, — напомнила Нина простую истину.
— Значит, если я расскажу, то твое уважение потеряю? — предположила Таня.
— Если будешь грязно сплетничать, то да, а если высоко сопереживать, то надо почитать. Улавливаешь, как я под влиянием твоего литературного таланта в рифму заговорила? — засмеялась Нина и попросила: — Познакомь меня с плодами твоего зрелого таланта.
— Ладно, сейчас вышлю тебе по электронной почте два текста с ответами на интересующие тебя вопросы. Только впечатление свое мне не говори, я должна написать все, что задумала, а уж потом будем разбираться, графомания это или нет, — попросила начинающий автор и несколькими щелчками мышки отправила подруге по электронной почте два последних своих творения, хранящихся в ее папке под скромным названием «Тетрадь». Первое было озаглавлено «Нарыв».
«Бесконечные незажившие уколы обид постепенно слились в одну болячку, которая от переохлаждения начала нарывать. У вас когда-нибудь был нарыв в душе? Это ничуть не менее захватывающая болезнь, чем нарыв на пальце или десне. От всех остальных дел сразу становишься свободен. Знобит, крутит, дергает, ноет. Хочется потрогать, прижать, чтобы оценить глубину боли и ее силу. Аромат мази Вишневского как запах родного дома после разлуки, как чей-то голос, равнодушно утешающий страдальца: все пройдет, все перетерпится. Но вместо дома — вечно распахнутые двери процедурной, дребезжание стула под измученным телом и пышная, весело потрескивающая пена перекиси водорода. Эта белокурая садистка исходит слюнями вожделения, пузырясь на твоих гнойных нарывах. Чем глубже она распирает истерзанную плоть, тем дальше вылезают твои глаза из орбит.
А потом, когда пролитые слезы высыхают и боль, вдоволь покуражившись над телом, идет на покой? С каким восторгом ловишь ты тогда приметы жизни. Грохот каталки по коридору, пыльный фикус в углу, бутылка минеральной воды на тумбочке. Свернувшаяся калачиком боль не дает смотреть шире, но эти мелочи возвращает. Постепенно все упругое, болезненное, бордовое вдруг становится мягче, бледнеет и начинает истекать благословенным гноем, его даже не хочется выдавливать, но, чуть помяв больное место для проверки, обнаруживаешь где-то в глубине последнюю иголку боли. Пусть пока будет, ведь уже лучше, уже хочется есть.
Так тело управляется с этой бедой. Но когда нарывает душа, что мазать и где? Сорокаградусная микстура только разносит заразу внутри, ее надо принимать сразу после душевной травмы, позднее — бесполезно. Чем забинтовать, куда положить то, что точно есть, но неизвестно где? Как облегчить муки? Какого позвать врача? Друга, собаку, книгу? Помочь может каждый из них, а вылечить — никто. Как, часто желая поговорить с хворым, носящим внутри саднящую, бордово-красную, каменную боль, мы доставляем нестерпимые страдания, как если бы хотели погладить нарыв на теле. Не обращайте внимания на его крики и агрессию, он защищает больное место. Просто побудьте с ним рядом, как раньше делали врачи, не имеющие нужных лекарств. Помощь сиделки, присматривающей за чьей-то нарывающей душой, — это, пожалуй, единственно надежное средство. Надо дождаться кризиса и помочь его пережить. Сколько раз, видя в бессилии истекающих слезами подруг, я понимала, что нарыв прорвался, значит, скоро они будут здоровы и когда-нибудь веселы. Только вот осложнений избежать не удается никогда: как вместе с гноем из раны вытекает кровь, так вместе со слезами из души исходит любовь. Способность быть счастливым и дарить счастье своим близким утрачивается с каждым рубцом. Так же как из-за нарыва на барабанной перепонке человек хуже слышит, из-за воспаления роговицы — хуже видит, так из-за рубца в душе — хуже любит. Гной вытечет, слезы высохнут, обиды забудутся, но стать прежним — увы, невозможно. После пережитого редко кто становится лучше, храбрее, щедрее. Чаще — осторожнее, равнодушнее, злее. Поэтому, прежде чем ранить ближних в душу, подумайте, нужны ли они вам ранеными? А выздоровевшими?