Когда в ночной мгле незаметно начался второй день нового года, сознание Анатолия стало медленно подниматься из глубин разноцветного калейдоскопа сна в темную ночь яви. Он сразу почувствовал, что остался один. Проведя рукой по одеялу рядом с собой, ощутил под пальцами вместо мягкой женской влажности холодную скользкость целлулоида. Его передернуло от отвращения, и он поспешно включил свет. Рядом с ним в постели лежал Дед Мороз с красным носом в шапке и тяжелых валенках. На широком ремне, опоясывающем его дородную фигуру, блестела металлическая кнопка. Бесцеремонно дернув за нее, Лобанов открыл папку и вытащил небольшую стопку бумаги с распечатанным незнакомым текстом. «Записки на полях души» — прочел он название и, подоткнув под спину подушку, начал читать. Последним в папке оказался текст, озаглавленный «Поцелуй».
«Он целовал ее, как опытный путешественник утоляет жажду после дневного перехода: неторопливо, бережно, с наслаждением. То припадал к губам подруги, глубоко, на вдохе вбирая в себя их тепло и нежность, то осторожно, почти по-семейному прикасался к щекам, то теребил губами реснички. Она затихла, вслушиваясь в это безмолвное объяснение в любви, и поняла, что другого не будет, поэтому боялась упустить или не понять его слов. Его «речь» была торжественна и значительна. Как будто выполняя обряд, он коснулся губами ее век, оставив на них, как на податливо-упругом сургуче, следы своих губ. Он хотел, чтобы тайна этих глаз принадлежала только ему. Обращенное к нему и небу ее лицо лежало у него на ладонях как драгоценная раковина с прикрытыми створками глаз. Он смотрел на любимые черты, потом осторожно наклонился и как с края чаши отхлебнул ее дыхание. Ресницы дрогнули, губы шевельнулись, отклик был так слаб и робок, что ему захотелось принять любимую, растворить в себе всю без остатка.
Запустив пальцы в густые локоны на затылке, он прижал ее лицо к своему плечу, зарылся носом в волосы и дышал живительным озоном аромата, который они источали. Она покорно обмякла в его руках, как любимая кукла с безвольно висящими тряпичными руками.
Всей поверхностью тела, прижатого к ней, всей открытой навстречу чувствам душой он впитывал ее волнения, желания, печали. Она с благодарностью ощутила, что мучительная тревога, напряжение последних дней, душевная боль и терзания совести растворяются в нем, как капелька крови размывается, бледнеет и исчезает в морской волне. Почувствовав боль, перетекающую из нее, он только крепче сжал любимые плечи. От податливости и беспомощности, от хрупкости этих плеч сердце болезненно сжалось. Ее, обычно такую решительную и сильную, стало невыносимо жалко. Увы, он мог предложить только свою душу, свои руки, свою молчаливую любовь. Она почувствовала его стыдливую беспомощность и, шевельнувшись, коснулась губами щеки, ободряя и зовя к себе. Он обрадовался, что нужен, и торопливо нашел ее губы.
Поцелуй был долгим, как сон. Погружаясь в него, они теряли ощущение реальности, утопая в горячих волнах, набегающих изнутри. Они качались на этих волнах, ныряли в них до тех пор, пока не сбили дыхание и не вынырнули на поверхность, открыв глаза.
Она напряглась всем телом в страстном порыве, он властно коснулся ее груди. Губы притягивались друг к другу как магнитом, но это была уже явь, сон кончился. Она переступила с ноги ногу, он ослабил объятия. Вернулось время слов, молчать больше не хотелось.
— Ты последний мужчина в моей жизни — теперь никто не позарится, — смеясь, произнесла она, растирая ладошкой следы помады на колючем подбородке.
Он тихо проговорил, прижав ее к себе уже по-дружески:
— А я и не позволю никому покушаться.
Они помолчали.
— Расскажешь? — спросил он, тревожно глянув в темноту за ее спиной, как будто там мог прятаться враг.