Само облучение проходило абсолютно беззвучно. Я каждый раз вспоминала фразу «радиация незаметна». В этом, наверное, крылся ещё один ужас. Это было не видно и не слышно. А потом накрывала слабость. И она была такая странная. Будто проснулся, ничего ещё не сделал, но уже нет сил.
Новый и современный «Терабалт» постоянно ломался, и тогда наступало время старого проверенного «Агата». Он даже на вид был древним и основательным: дерматиновый столик и неподвижная труба. Наверное, его изобрели в средневековье — там же, где и гильотину. Угадывалось между ними неуловимое сходство. Чтобы подставить больную часть тела, волей-неволей надо было изворачиваться, замирая в прихотливых позах. Врач так и говорила: «Нужно хорошенько раскорячиться». Порой своей очереди приходилось ждать до позднего вечера, а врачи и медсестры работали до ночи.
По семье я скучала, но при этом наслаждалась одиночеством, прогулками по февральскому городу и возможность полностью погрузиться в новый роман. Мой онкологический опыт лег в основу произведения «Дневник Рыжего». Я написала его буквально за месяц.
Если вы думаете, что это конец, то нет. Пока ещё нет. Но уже начало конца. Конца в хорошем смысле. Я уже была на пути к умению радоваться мелочам и ценить жизнь.
Две последующие операции превратили меня в Анджелину Джоли и познакомили с Москвой. Сомневаюсь, что я когда-нибудь попала бы в столицу, если бы не мой диагноз. В дни между перевязками я посетила все возможные достопримечательности: прогулялась по Арбату и с мудрым видом прошлась по залам Третьяковской галереи. Сердце откликнулось на усадьбу Шереметьевых в Кусково. В доме, наполненном прошлым, я нашла в себе силы смотреть в будущее. В шумной и чуждой Москве нашла своё место силы. Изумительный парадоксальный момент — осознание себя песчинкой в потоке времени вернуло мне ощущение собственной значимости.
«Рыжик» внезапно выстрелил и стал победителем в конкурсе «Любовь между строк». Роман, написанный в самый тёмный и сложный период, теперь дарит надежду и улыбку тем, кто набрёл на свой предрассветный час. Для меня он стал терапией, а персонаж Рыжик — психологом и лучшим другом. Я осознала главное: меня убивала не болезнь, а мои страхи, моё неверие в собственное будущее.
Я боялась того, чего нет. Того будущего, которое, может никогда не случиться. В конце концов, предугадать следующую шутку Судьбы невозможно. А я здесь, сейчас, живая и чертовски напуганная воображаемыми монстрами. Убегая в неведомое будущее, я исчезала в настоящем, мыслями пребывала там, в страшном несуществующем дне.
Оказалось, это очень сложная наука, посложнее высшей математики и биохимии — уметь жить в настоящем. Не торопиться, не суетиться, не заглядывать в будущее, не погружаться в прошлое, а просто жить. Ощущать всё, что происходит, каждой клеткой тела. Слышать, вдыхать, чувствовать вкус, ощущать кожей.
Как бы банально это не звучало, нужно жить здесь и сейчас. Не ждать, когда закончится дождь, и наконец-то выглянет солнце. Каждый день считается, даже пасмурный.
И да, вожделенные кудри я получила.
Убывающая луна
Рассказ вошел в сборник «Невероятные истории дедушки Аргуса или десять ночей перед Рождеством».
Проект Марии Карапетян
— Она в чёрную дыру, что ли, провалилась? Сколько можно вертеться перед зеркалом?
Боно подтянул стул к камину и сердито уставился на огонь. Каждый вечер они рассаживались вокруг дедушки Аргуса в предвкушении новой истории, но сегодня из-за Глоры ожидание затянулось, а какао остыло.
Герман от нетерпения постоянно вскакивал. Изучил все фотографии на каминной полке, восемь с половиной раз погладил шёлковую спинку кота Карася и съел два бублика. Один предназначенный не ему. От еловых лап над камином остро пахло терпкой лесной свежестью, ещё сегодня они были частью леса, который подступал к самому порогу, оглаживал стены ветвями и царапал стекла. Днём он наполнялся искристым светом, а ночью — волчьим воем.