Глора пригладила чёлку и предложила:
— Надо было ей маринованных мексиканских кактусов подарить или выпросить ещё одну монетку у Туари.
— Сначала я вообще не думал вступать в бой за сердце Жюли. Любовался ею издалека. Пока корабль стоял в порту, я с самого утра занимал пост под её окном и смотрел на неё, как завороженный. Забывал пить, спать, дышать.
— Так не бывает, — тут же вклинился Боно. — Без воды человек может прожить дней пятнадцать, без сна — девять, а не дышать может максиму четыре минуты.
Глору же интересовало другое:
— А Жюли на тебя смотрела?
— Она смотрела в зеркало. Всё время, крутилась перед ним, склоняя голову то к левому, то к правому плечу, укладывала золотистые локоны, украшала их орхидеями, мерила шляпки. Я любовался ей, она любовалась собой.
Однажды со мной в город пошёл Туари. Пока я словно заворожённый глядел на белокурую Жюли, он бурчал что-то на своём клокочущем диалекте. Погрозил пальцем и покачал головой. Прекрасная маркиза ему почему-то не понравилась. До этого он уже говорил, что женщине не положено быть блондинкой. Признавал только кареглазых и темноволосых, как наша Глора. Я решил, что он снова бурчит по этому поводу, и думать о нём забыл. Я в те дни летал на крыльях очарованности и вообще мало, что замечал, втайне молился, чтобы корабль чинили ещё лет десять, и я успел налюбоваться прекраснейшей Жюли.
Глора и Боно переглянулись. Герман веско доложил:
— Это он своим индейским инстинктом что-то почуял.
— Не просто почуял, он знал больше. Но до определённого момента держал язык за зубами. Он вообще предпочитал не вмешиваться в судьбы бледнолицых, говорил, что каждому предназначен свой путь и свои ботинки для этого пути.
— Мои на Германа будут большие, а на тебя мои не налезут, — рассудительно заметил Боно, разглядывая домашние тапочки. — И что такое почуял Туари?
Дедушка Аргус не ответил, продолжил историю:
— В дом маркиза де Куртанво каждый день приезжали женихи. Один привёз крикливого павлина к клетке, другой — картину из керамической мозаики. Жюли принимала подарки, иногда отправляла неудачливым ухажёрам бледно-жёлтую розу в знак благодарности, но лично ни перед кем не показывалась. Я потерял покой. И днём и ночью караулил маркизу под балконом. В итоге решил попытать счастья и добыть самый лучший подарок — зеркало. Но не простое, а особенное: с самоцветами, ажурной ковкой и её любимыми цветами.
— Я бы хотела маринованный кактус. Он лучше какого-то зеркала, пусть даже с ковкой, — подытожила Глора.
— В общем, я выпросил у Туари золотую ацтекскую монету, нашёл местного мастера и заказал у него три подарка: хрустальную розу, музыкальную шкатулку и зеркало. Срок ему поставил в пять дней. Я не знал, сколько ещё наш корабль простоит на ремонте, и боялся, что Жюли примет предложение какого-нибудь заморского жениха. Сначала ей привезли мою розу. Я стоял под балконом и видел, как она распаковала подарок. Охнула, улыбнулась… и выбросила её в окно.
— Как выбросила? — удивилась Глора?
— Вот так. Роза разбилась на сотни хрустальных осколков, но я не отчаялся. Ещё через день ей доставили музыкальную шкатулку.
— Она и её выбросила? Вот баракуда! — заранее обиделся Герман.
— Нет. Отдала своей горничной. Та поставила шкатулку на подоконник и каждый день на закате слушала вальсы. Я понимал, что какой-то юнга не ровня маркизе, её отец это тоже, видимо, понимал. Самых знатных женихов маркиз де Куртанво пускал в гостиную, я же вынужден был наблюдать за Жюли с улицы через окно. Прошло уже десять дней, как я не спал и не ел.
— И не дышал, — напомнил Герман.
— А третий подарок? — встрепенулась Глора.
— Зеркало пришлось ей по душе. Правда, Туари сказал, что нельзя дарить зеркала, ножи и вещи, которым больше семи лет. В дом меня всё равно не пустили, хотя я приоделся, напомадился и даже выучился шагам вальса. — Дедушка Аргус вздохнул так глубоко, что киты на его свитере расплылись в стороны, вязаное море между ними обмелело. — Всё одно я был птицей не их полёта. Зеркало Жюли поставила напротив окна и уже на следующий день примеряла перед ним шляпки. Был у неё чудный головной убор с натуральным лебедем. Он сидел на макушке и клевал зёрна с полей шляпы, а ещё капор с мехом уссурийского тигра, он иногда рычал, и клош с живыми цветами, каждое утро они распускались, а каждый вечер складывали лепестки и превращались в бубенцы.