Себастьян продолжил: «В ту темную магию, которая связана с заговорами, заклинаниями, зельями, культами, тайными знаниями!»
Его голос задрожал, и он устремил благостный взгляд на картину.
– Я вам расскажу историю, в которую вы не просто не сможете поверить, вы даже вообразить и подумать не могли бы о том, что это возможно. Но именно магия светлая и темная сплела нас. И если вы выслушайте меня и постарайтесь довериться, вся ваша жизнь обретет новый смысл.
Он с ожиданием взглянул…не на меня, а на Пола. Тот же не шелохнулся, лишь голова его медленно опустилась и поднялась и знак согласия.
Снова устремив взор на греческий пейзаж, Себастьян понизил свой голос до легкого пришептывания и начал свой рассказ.
История человека, потерявшего свое имя. Везде и во все времена
Я родился в Древней Греции на острове…это больше не имеет значения, время стирает названия некоторых мест безвозвратно. В те далекие времена мы поклонялись богам, мы любили и почитали их, верили им, делили с ними мир, были ведомы ими, а они нам давали такие силы, о которых нынешний человек не может и подумать. Сейчас вы не верите ни во что, вы утратили имена всех богов, потому то и не обладайте той магией, с помощью которой мы равняли себя с высшими существами.
Моя мать была знахарка, так называли женщин, которые с помощью природы творили чудеса. Я был единственным ее ребенком, и она посчитала важным посвятить меня в тайны мира, сокрытого от многих глаз. У нее была настоящая книга заклинаний, сотни рецептов и заговоров хранились на ее страницах, к двадцати годам я не освоил и половины.
В мое время каждый был вправе выбрать ведущего для него бога и поклоняться ему, у нас были культы и в каждом были десятки жриц и жрецов. Я, обладая такими важными знаниями, был легко принят в один из таких культов. В один жаркий день, когда в храме было всего несколько человек, появилась она. Ее голубые одежды струились волнами под солнечными лучами, пробивающимися сквозь маленькие окна. Черные густые волосы ниспадали водопадом по ее плечам. Она шагала, казалось, не касаясь земли. Легкий поворот головы и она заметила меня, сидевшего на скамье и листавшего выписки из маминой книги. Она одарила меня улыбкой, которая больше никогда не сотрется из моей памяти.
Она стала новой жрицей, ее звали Психея, познакомиться с ней было легко. Она была приятна и ровна в общении. Всегда поддерживала беседу, была образованна и казалась очень серьезной в обществе. Но мы сдружились по-особенному, и я-то знал какая она дикая и взбалмошная на самом деле. Мы часто убегали в рощи одни, сходили там с ума, наши дни пролетали незаметно. Я и влюбился в нее так же, просто в один день я понял, что она скрашивает каждую секунду моей жизни. Я, конечно, робел перед этим новым чувством, это была влюбленность совсем юного сердца, и я с опаской себя приостанавливал, боясь быть отвергнутым. Но она, как будто прочитав мои сокровенные мысли, начала отвечать на мои неловкие ухаживания. Она дразнила меня, позволяла прикасаться к себе так, что я потом сгорал от стыда. Эта игра увлекла меня на целых два года. Я был доволен положением и был уверен, что время есть, что я успею открыться, ведь я был уверен, что она чувствует то же что и я, и мы можем еще чуть-чуть побыть несерьезными в наших чувствах.
Но на любой счастливый период приходит день, который закроет своими грозовыми тучами слишком надолго задержавшиеся улыбки на лицах окрыленных чувствами людей. На одной из прогулок в по-настоящему пасмурный день, она обратилась ко мне с вопросом, почему я задумчив последнее время. Я верил, что в этом вопросе содержится лишь желание услышать уже известный ей ответ. Я взял ее за руку прижал к своему сердцу и сделал ей предложение. Моя Психея вздрогнула, лицо побледнело, улыбка слетела, она аккуратно освободила свою ладонь и села на скамейку. Теперь в задумчивость погрузилась она. Я почувствовал себя дураком, нельзя было так нескромно, без согласия и присутствия ее родителей, ей молодой гречанке преподносить такое вот так вот в парке, на прогулке, будто я слишком уверен в себе и ее ответе. Я все это уже хотел высказать, но она, одарив меня грустной улыбкой, попросила время на раздумья.
С тех пор как прежде больше не могло повториться.
Психея избегала меня с искусством женщины, которая оскорблена до глубины души. Я не знал, чем обидел ее, но все мои попытки просто хотя бы встретить ее взгляд пресекались ею. Если мы сталкивались где-то, она совсем не похожая на себя скромно опускала глаза. На гуляньях она всегда держалась вдруг заинтересовавших ее глупых подружек. А ведь именно она так их называла. Я мучился, сгорал. Моя мать с тревогой смотрела на меня, когда я возвращался из храма и тут же бросался на постель и погружался в горячечный сон.