Ярдар зарылся лицом в подушку.
Начать с него самого?
2
Приближался Праздник середины зимы, он же принес и дурные вести. Люди поговаривали, что в уделе обосновалось чудовище, пожиравшее детей. Ярдар в шутку спрашивал у Эцура не он ли таким образом решил разнообразить свой рацион.
— Кто же в здравом уме пойдет детей жрать, очнись, — отвечал на такое Эцур. — Косточки мелкие, толком не выковыряешь из зубов потом. Вот таких острословов как ты, мой друг, отлавливать самое то.
И Эцур хрипло смеялся, глядя на вытаращенные глаза Ярдара. Эцур удивлял не столько своим чувством юмора, сколько умением быстро подобрать ответ практически на все. В ступор его могла ввести только Ида, долго и с расстановкой рассказывающая про новые придуманные рецепты или, скажем, про бесконечный поток посетителей с жалобами на простуду. Эцуру было без разницы о чем она говорила, лишь бы говорила, сидел и слушал голос. Ведь голос предназначен именно для того, чтобы слушать. Терпкий и сладкий, он заполнял собой пространство, грел, обволакивал. Когда рассказ Иды заканчивался, Эцур некоторое время даже не замечал этого, поскольку находился целиком там, в ее голосе, не вникая в суть, лишь отчасти улавливая какие-то фразы. Ида даже не обижалась, когда видела, что Эцур сидел с отсутствующим взглядом.
Ярдару полюбились походы в чайную лавку. Они с Эцуром неторопливо прогуливались, обсуждая последние новости. Эцур насвистывал какую-то мелодию, Ярдар рассматривал дома. За все время прогулок по деревне он уже выучил кому принадлежит то или иное жилище. Например, в доме с воротами, на которых красовался резной волк, жила большая семья, а по соседству обитала одинокая пожилая женщина. На ставнях окон у нее была
изображена лиса, ворота всегда открыты, потому можно увидеть, как эта женщина возилась в саду, расчищая снег.
— Ну, не созрел еще для откровений? — спросил Эцур в одну из таких прогулок.
Он закурил на ходу, выпустил дым из ноздрей. Ярдар неопределенно мотнул головой. Мимо них пронеслась стайка ребятишек с радостными воплями. Едва завидели Эцура, как остановились и принялись разглядывать его. Один из мальчишек, с россыпью веснушек на пухлых щеках, заливисто засмеялся, принялся тыкать пальцем в Эцура:
— Смотрите! Смотрите на него! Это же он чудовище, которое детей ест!
Остальные ребята сначала нерешительно заулыбались, а потом подхватили.
— Чудовище! Чудовище!
Эцур повернулся к ним.
— Тебя не учили пальцы держать при себе, как и свой поганый язык за зубами? — спросил он, выдыхая колечки дыма.
— Чудовище! — вновь прилетело от мальчишки.
Он скорчил рожицу.
— Я здесь чудовище! — прогрохотал Ярдар, неизвестно откуда взявшимся низким басом. — Догоню и сожру каждого!
Дети завизжали, бросились наутек. Эцур сначала удивленно посмотрел на Ярдара, а потом расхохотался.
— Ты ведь понимаешь, что Ида с тебя семь шкур за такое спустит? — прокряхтел он, вытирая выступившие от смеха слезы.
— Если узнает, — Ярдар смотрел вслед орущим детям, которые бежали куда глаза глядят. Эцур, кажется, даже поперхнулся.
— Узнает, — просипел он, прокашлявшись. — Сейчас эти мелкие негодники нажалуются своим родителям, те придут по твою душу к Иде. Только ругаться будут не за безобидную выходку, а за что-то поужаснее. Дети любят приукрашивать.
Ярдар повел плечом.
— Да и ладно, — он улыбнулся. — И что, часто так тебя дразнят?
Эцур ухмыльнулся.
— Каждый день.
— Все из-за глаз?
Они продолжили свой путь. Вывеска уже показалась из-за других домов.
— Не только из-за них, — Эцур зевнул. — Видели меня в зверином обличье. Сам посуди, ты бы иначе меня назвал, увидь хвост и рога?
Ярдар не нашелся что ответить, потому просто помолчал.
— Вот и пришли, — Эцур дернул на себя дверь чайной лавки. Над их головами прозвенел колокольчик. В лавке многолюдно. При появлении Эцура многие покупатели недовольно поджали губы. Кто-то сердито рассматривал его, кто-то неодобрительно качал головой.
Воздух в лавке был густым, пах шоколадом, каким-то фруктами. Люди переговаривались между собой, отчего складывалось впечатление, что жужжит рой пчел. Вдоль стен лавки — высокие шкафы с открытыми полками, на каждой из которых стояли пузатые стеклянные банки с чаями всевозможных цветов, глубокие миски, наполненные доверху леденцами в хрустящих обертках.